Локально-исторический метод в литературоведении Н. П. Анциферова и русская литература 1920-1930-х гг. (Проблемы взаимосвязей краеведения и художественной литературы) (30.11.2010)

Автор: Московская Дарья Сергеевна

В традиционных природно-климатических (цветовых, световых, водных) характеристиках Петрополя, в иронических перепевах блоковских и гоголевских мотивов петербургских обманов, в нигилистически насмешливых образах «последних петербургских сказок» Маяковского, использованных в «Столбцах» Заболоцкого, «просвечивает» предельно умалившийся идеал «тайной» России и мысль о не завершившейся еще судьбе города. В заложенной Заболоцким новой художественной традиции преобладает желание разобраться в причинах искажения высокого замысла «Юного града», у Заболоцкого – «недоноска» или «ангела». Портреты города раскрывают разные аспекты художественного постижения исторической трагедии Санкт-Петербурга. Обездвиженный желеобразной водой, терзаемый волнами – взбесившимися кошками, город-«пароход», «город Посейдон» (Н. Заболоцкий), бывшее «посольство полумира» (О. Мандельштам»), он явлен в новом для петербургского литературного мифа ореоле авторского сочувствия и сожаления, а не ставшего традиционным в предреволюционные годы раздражения и пожеланий скорой гибели.

Локальное чутье Заболоцкого, вошедшее в соприкосновение с литературной традицией, позволило выявить новое аксиологическое, духовно-нравственное содержание исторического предания Петербурга, раскрыло «женственную», жертвенную природу города. Она открылась Заболоцкому в виде не осмысленной русской литературой «петербургского периода» архитектурной доминанты бывшей имперской столицы – в фигуре Ангела Дворцовой площади. Забытый или попранный русской литературой XIX века, замеченный и разоблаченный эпохой культурничества, элемент предания о городе как Царском Доме сопровождается мечтой о государственной власти как власти святости, о топографической конкретности Града Золотого века. Именно эти свидетельства петербургского архитектурного предания становятся важны Заболоцкому в год появления «Злых заметок» Бухарина. Поэт, «управляя» взглядом читателя, указывает на незамеченную русскими писателями и читателями, поглощенными созерцанием Медного всадника, фигуру Ангела Александрийского столба. Здесь, по мнению Заболоцкого, должны были сойтись координаты нравственных исканий гражданской поэзии XIX века. В этой монументальной форме поэт нашел воплощение трагической судьбы прекраснейшего из человеческих творений и предвестие горестной участи города, чада которого искали ответы и исторические решения у «демона» местности, а не у его «ангела».

Своеобразие историко-литературного содержания урбанистических пейзажей эпохи культурничества определено идеей неверно выбранного курса исторического странничества страны, решившей отвергнуть легенду своей земли. Образ скитальца в русской словесности традиционно отмечен поиском истины, которую находили в реальных географических точках лишь герои житийной литературы и только редкие герои литературы светской. Городские фланеры и бесприютные бродяги классической русской литературы XIX века не находили места на земле, где сбывается истина и обретается искомое счастье. Не нашли (или потеряли) его есенинские пугачевцы и шлиссельбургцы, платоновские, добычинские и вагиновские герои. И все же именно им, продолжившим галерею русских странников, было предназначено завершить вековое блуждание теряющего духовные координаты русского человека. Им предстоит найти не в отдаленных странах, а на детской родине сокровенный «сюжет». По нему они сверят направление русской истории и собственной жизни.

В Главе 5 «Краеведческие издательские проекты 1930-х гг.» рассматриваются связи русской литературы первых лет социалистической реконструкции с новым, советским краеведением, ярким образцом которого стали литературно-художественные и научно-документальные проекты А. М. Горького. Истории заводских пьес и киносценариев Платонова, написанных в рамках «Истории фабрик и заводов», «урбанистических» романов Вагинова и Добычина, научно-популярного исследования Золотарева и Анциферова, темы которых были заданы проектом публикации «Истории русских городов как истории быта», связаны с пребыванием авторов на местах действия своих произведений и основательным знакомством с социальной действительностью этих мест. Изучение истории создания названных произведений позволило выявить краеведческие интуиции создателей, их взгляд на прошлое и будущее изображаемых местностей, определить особенности поэтики урбанистических хронотопов.

В § 1 « “Молчанья грозный сон…”: “История фабрик и заводов” в заводских сюжетах Андрея Платонова» описывается исследовательский опыт автора данной диссертации по сопоставлению реального и художественного хронотопа заводского сюжета писателя, потребовавший изучения места действия производственной пьесы «Высокое напряжение» и киносценария «Турбинщики».

В ходе посещения территории Ленинградского металлического завода нами было изучено его реальное положение на карте города в соотношении с природно-ландшафтными особенностями и архитектурными доминантами окружающей местности. По архивным документам были реконструированы исторические изменения облика заводских и окружающих завод строений. Особое внимание уделялось особенностям природной среды в то предположительное время года и суток, когда завод впервые посетил Платонов и разворачивались события его производственных сюжетов. При исследовании конкретных локусов, упомянутых Платоновым, учитывались архивные данные и сведения местной и центральной печати о социально-политических событиях в городе и стране, хроника центральной и местной литературной жизни – таким образом был восстановлен общий социально-психологический фон времени и местности, где проживал автор и действовали его герои. Кроме того, были учтены обстоятельства личной и литературной биографии Платонова в период работы над производственными сюжетами. В результате был воссоздан весьма сложный, но устроенный согласно указанной Анциферовым иерархии значимости элементов «ближайшего» и «дальнего» контекста комплекс впечатлений, ставших источником сюжетов, образов, тем и содержания заводских пьес и сценариев писателя.

Реконструкция истории текста пьесы «Высокое напряжение» свидетельствует о ее документальности. События можно датировать по дням, а под вымышленными фамилиями действующих лиц ставить реальные фамилии и публиковать биографические справки. Документально точны поступки, состояния и реакция персонажей – психологические мотивировки «списаны» автором с себя, угаданы в ближайшем окружении. Однако после посещения территории завода и знакомства с тем реальным локусом, где совершались драматические события производственного киносценария и пьесы, возник вопрос, не ограничивает ли «документальная» интерпретация подлинной глубины их содержания. Работавший в жанре документального очерка, в духе времени и горьковского проекта, Платонов, имея готовый материал, реальные события и реальных фигурантов «под рукой», вступил в непосредственное взаимодействие с той многомерной реальностью, которая воздействовала на содержание произведения, расширяя и углубляя его. Эта реальность явилась Платонову в монументальном облике местности, в связанных с нею преданиях, в особенностях природно-климатического ландшафта, в собственном переживании времени суток и года на своеобразно устроенной территории завода.

Исследовательская «экскурсия» на место действия платоновской пьесы заострила внимание на весьма лаконичных ландшафтных зарисовках в авторских ремарках, потребовала сопоставить их со сходными образами в других произведениях писателя и традицией бытования этих образов в русской классике. Духовно-культурная память, ими сохраняемая, помогла уяснить подлинное идейно-эмоциональное значение для Платонова сада с «несбываемой» (один из платоновских эпитетов) музыкой и «клуба им. Сталина», скупо охарактеризованного как здание с колоннами. Эти «пропадающие» в авторских ремарках при незнании конкретной местности локусы имеют в виду реальный дворец-дачу Дурново, архитектурный шедевр XVIII века, превращенный после революции в рабочий клуб, с дивным садом вокруг него. Восстановление истории дворянской усадьбы на заводской территории позволило говорить об особой смысловой нагрузке платоновской местнографии, в которой актуализировались столь дорогие писателю традиционные ценности «идиллического хронотопа» русской литературы XVIII – XIX вв.

Платоновские хронотопы обращены к державинской традиции «храмовидного» семейного дома, однако их первоисточник не в художественной литературе, а на заводской территории «желанного», как он пишет, для России города. Реальная история расширяет документальный заводской сюжет традиционной для общественного сознания России мыслью народной как мыслью семейной. Так в платоновскую документальную хронику входит на правах самостоятельного героя «драматическая местность».

Ленинградский ландшафт не имеет в пьесе смысла фона, но получает огромную конструктивно-смысловую нагрузку, возвышая документально-хронологическое начало до проблем исторического поиска и выбора народом своей судьбы. Ландшафт расширяет пространственно-временные характеристики сюжета и идейного содержания производственной пьесы. Зарисовки природно-климатического и архитектурного «Манчестера на Неве» выводят острую социальную проблематику платоновского сценария за пределы, предписанные документальной хроникой. Этот ландшафт превратил «фактическую» историю завода в большую русскую историю, в историю трагического финала ее «петербургского периода».

§ 2 «История городов как история быта» и последний его раздел «“Ярославль” А. А. Золотарева и Н. П. Анциферова – неизданная история русского быта» посвящены судьбам горьковского урбанистического издательского проекта. История проекта представлена на материале новых архивных разысканий. Документы редакции «Истории городов», отчеты об очерковых поездках писателей краеведческой секции Всероссийского союза писателей в Ярославль, впервые представленные в этом разделе, позволили утверждать, что закрытие этого проекта было подготовлено обнаружившейся в ходе его осуществления реальностью пореволюционных судеб русских городов. Краеведческие наблюдения неумолимо свидетельствовали об уничтожении их исторического предания, обеднении духовно-нравственных ценностей населения и появлении советского мещанства. Смерть Горького лишь ускорила неизбежное сворачивание проекта. Раскрытые его участниками при составлении историй русских городов социальные процессы служат реальным комментарием к содержанию художественной местнографии последних урбанистических романов Вагинова и Добычина.

В разделе «“Город Эн” Л. Добычина в контексте горьковского “краеведения”» предметом рассмотрения становится сатирический пафос «Города Эн». Уже отмеченные в литературоведении стилевые особенности романа, главная из которых – наивные умозаключения рассказчика-ребенка, одушевляющие городские пейзажные зарисовки и описания нравов, могут быть оценены как скрытая форма сочувствия Добычина «спущенной сверху» «краеведческо-разоблачительной» серии «Истории городов как истории русского быта». Однако в этом случае остается открытым вопрос о причинах, побудивших автора, вооруженного опытом художественного воспроизведения нэпманского Брянска в рассказах 1920-х гг., обратить разоблачительный пафос романа на предреволюционное мещанство и сделать это в эпоху, когда Горький призывал к борьбе с мещанином советского времени.

Как показало исследование, в художественном постижении мещанского провинциального мира Добычин не следовал горьковскому плану. Его волновали не столько цепко живущие в мещанской среде «суеверия», сколько «отслоение» духовных ценностей от их обозначений, то «развоплощение» духа, что делает предреволюционный «город Эн» близнецом Брянска времен нэпа из цикла «Встречи с Лиз». Добычина могло поразить сходство двух эпох кризиса российского общественного сознания: революционной смуты 1904–1909 гг., ставшей предметом изображения в «Городе Эн», и эпохи культурничества в циклах рассказов о быте. «Техническую» возможность вернуться из 1920–1930-х гг. советской России в предреволюционное прошлое Добычину дал «идиллический» хронотоп – воссозданный взглядом ребенка, руссоистского дикаря, город N.

Точка зрения ребенка, не умудренного ни знанием истории, ни пониманием политического момента, не владеющего идеологическими контекстами «чужих» слов, рождается из непосредственного чувства реальности. В родовом урбанистическом названии романа Добычина есть метафорическая обращенность к Ленинграду, тем более что, неназванная, бывшая северная столица присутствует в романе указанием на один из самых известных архитектурных ее символов. Метафорическое расширение Добычиным урбанистической символики гоголевского города имярек на советские провинциальные центры обращает читателей к традициям «петербургского периода» отечественной социальной сатиры. Но не только к ней. «Прекрасные здания» города Эн, переосмысленные топографической интуицией рассказчика, адресуют их идее преображенной земли у Достоевского, его знаменитой иконографии «петербургского ада», сквозь агрессивное небытие которого, как показал в своей диссертации Анциферов, проступали предвечные и незыблемые очертания народной мечты – града Золотого века. Прекрасные здания города Эн – это реальный архитектурный облик российских городов с их исторической душой и предназначением. Герой «Города Эн» увидел города родины в их «главной жизни», как сказал бы Платонов, которая всегда скрывалась в «истории быта», но не никогда не исчезала в нем.

В разделе «Советский урбанизм глазами автора “Гарпагонианы”» прослеживается идейно-эмоциональная эволюция «ленинградских сказок» Вагинова. В работе над последним романом непосредственная связь писателя с действительностью окрепла, почти совершенно освободившись от «книжных» влияний, хотя в романе об обновляемом политической волей С. М. Кирова Петрополе, в событиях, выборе персонажей и мест действия проступают контуры «Петербургских тайн» В. В. Крестовского и «Петербургских сновидений в стихах и прозе» Ф. М. Достоевского. Однако отсылки к первооткрывателям темы городских низов, создателям образов тех, кому «некуда больше идти», для «Гарпагонианы» более чем закономерны. Вагинов, подобно работавшему в те же годы над образом «счастливой» социалистической Москвы Платонову, обращается в своей художественной рефлексии к тем, кто выброшен за борт истории, но все еще влачит гротескно-механическое существование в ожидании неизбежного конца.

Общее для вагиновских героев состояние предельного унижения и бесполезности, выразившееся в столь разных и «красочных» формах отклонения от социальной «нормы», декорированы ведутами с новыми видами бывшего «города-поэмы». Взгляд беллетриста-краеведа фиксирует новые доминанты родины детства – например, «дико окрашенный вокзал» на проспекте 25 Октября, формирующие неповторимо своеобразные уродства души местных жителей. Вагинов рисует новый город в ореоле запахов, звуков, цветов, форм и материалов рабочих окраин. Город в самотеке истории втягивает своих жителей в свое бытие, лишая их права на поступок, отнимая волю и самую жизнь. Отвечая политическим требованиям эпохи, стремясь к политической актуальности последнего своего романа, Вагинов вносил свой вклад в горьковский проект создания «Истории русских городов как истории быта». Глазами социального историка он вглядывался в незнакомый ландшафт, разрушающий архитектурные традиции Петербурга, в котором на смену старой душе должна прийти душа разбойника и убийцы, душа человека, лишившегося имени, обозначенного номером на жетоне.

Общей чертой художественной обработки местнографического переживания Добычина, Вагинова, Платонова был способ утверждения «невнятно великого», как писал Платонов, – идиографический путь утверждения «главной» жизни общества через уяснение того, что ею не является.

В Заключении сформулированы основные итоги исследования.

Основное содержание диссертации отражено в следующих публикациях:

Монографическое исследование

1. Московская Д.С. Н. П. Анциферов и художественная местнография русской литературы 1920–1930-х гг.: К истории взаимосвязей русской литературы и краеведения. – М.: ИМЛИ РАН, 2010 – 432 с. ISBN 978-5-9208-0373-3 (27 п.л.)

Научные издания

2. Анциферов Н.П. Проблемы урбанизма в русской художественной литературе. Опыт построения образа города – Петербурга Достоевского – на основе анализа литературных традиций – М.: ИМЛИ РАН, 2009 – 581 с. [Составление, послесловие]. – С. 491–569. ISBN 978-5-9208-0325-2 (текст: 31,0 п.л. ; послеслов.: 5,5 п.л.)

3. Московская Д. С. Николай Павлович Анциферов: арбатский период жизни // Арбатский архив. Историко-краеведческий альманах. Вып. II. Под ред. С. О. Шмидта. – М.: Наука, 2009. – С. 496–506. ISBN 978-5-02-037081-4 (0,5 п.л.)

4. Андрей Платонов. Сочинения. – М.: ИМЛИ РАН, 2004–

Т.1. Кн.1. – М.: ИМЛИ РАН, 2004 [Научная подготовка текстов, комментарии: «Антисексус»]. – С. 123–136, 547–572. ISBN 5-9208-0141-8 (тексты: 0,5 п.л. ; комм.: 1,5 п.л.)

Московская Д. С. Художественное осмысление политической реальности первого десятилетия революции в прозе А. Платонова 1926–1927 гг. // «Страна философов» Андрея Платонова: Проблемы творчества. Вып. 4. – М.: ИМЛИ РАН, 2000. – С. 395–430. ISBN 5-9208-0040-2 (3,0 п.л.)

Андрей Платонов. Война // «Страна философов» Андрея Платонова: Проблемы творчества. – М.: ИМЛИ РАН, 2003. – Вып. 5 [Научная подготовка текстов, комментарии]. – С. 657–692. ISBN 5-9208-0175-1 (тексты: 1,0 п.л. ; комм.: 1,0 п.л.)

7. Московская Д. С. Платонов и краеведение // Там же. – С. 7–35 (2,2 п.л.).

Московская Д. С. Биография местности в русской литературе эпохи борьбы за новый быт // В поисках новой идеологии: социокультурные аспекты русского литературного процесса 1920–1930-х гг. – М.: ИМЛИ РАН, 2010. – С. 60–154. ISBN 978-5-9208-0349-8 (4,5 п.л.)

9. Московская Д. С. Первая редакция пьесы «Высокое напряжение»: «Объявление о смерти». // Архив А. П. Платонова. Кн. 1. – М.: ИМЛИ РАН, 2009 [Научная подготовка текстов, комментарии]. – С. 178–237. ISBN 978-5-9208-0341-2 (3,5 п.л.)

10. Московская Д. С. Динамика текста пьесы А. Платонова «Высокое напряжение»: к проблеме выбора основного текста // Текстологический временник. Русская литература ХХ века: Вопросы текстологии и источниковедения. – М.: ИМЛИ РАН, 2009. – С. 345–358. ISBN 978-5-9208-0322-1 (0,8 п.л.)

11. Московская Д. С. Нэп в оценке краеведов – ученых и писателей // НЭП в истории культуры: от центра к периферии. – Саратов: Издательский центр «Наука», 2010. – С. 284–290. ISBN 978-5-9999-0558-1 (0,4 п.л.)

Статьи, напечатанные в изданиях, рекомендованных ВАК

для публикации основных результатов докторских диссертаций

Московская Д. С. «Частные мыслители» 30-х годов: поставангард в русской прозе // Вопросы философии. – 1993. – №8. – С. 97–104. ISBN 0042-8744 (1,0 п.л.)

Московская Д. С. В поисках Слова: «странная» проза 20–30-х годов // Вопросы литературы. – 1999. – №6. – С. 31–66. ISSN 0042-8795(1,0 п.л.)

Московская Д. С. «Любовь к родному пепелищу…» К проблеме хронотопа земли в повести Платонова «Котлован» // Русская словесность. – № 5. – 2008. – С. 25–32. ISSN 0868-9539 (0,5 п.л.)

Московская Д. С. «Литературоведческий урбанизм» Николая Анциферова (К 120-летию со дня рождения) // Известия РАН. Серия литературы и языка. – 2009. – Т. 68. – № 4. – С. 18–33. ISSN 0321-1711(2,0 п.л.)

Московская Д. С. Николай Павлович Анциферов: Новые материалы к биобиблиографии // Русская литература. – 2009. – № 4. – С. 192–206. ISSN 0131-6095 (1,1 п.л.)


загрузка...