Образ как конституирующий компонент дискурса: синхронические и диахронические аспекты (на материале публичной коммуникации) (28.02.2012)

Автор: Патюкова Регина Валерьевна

Для рассматриваемой группы ФЕ показателен следующий пример, в котором образ-конституент и публичный дискурс представлены как взаимно необходимые феномены:

Uncle Sam – «дядя Сэм», США, американец (разг. шутливая расшифровка букв US).

There is a growing fear that Uncle Sam has been living beyond his means for too long and the reckoning cannot be postponed for much longer [Ухтомский, А.В. Фразеологизмы в современной английской прессе [Текст] / А.В. Ухтомский. М.: Либроком, 2009. С. 122].

Материал позволяет выявить также взаимосвязь между зоосемией и образностью как чертой публичной коммуникации. Решение задачи предполагает характеристику трех взаимосвязанных аспектов. Это, во-первых, понятийный аппарат данной объектной сферы; во-вторых, разнообразие проявлений зоосемии в связи с образностью с учетом соотношения между типовым и индивидуальным началами; в-третьих, вытекающая из предшествующих аспектов проблема взаимосвязи между характером образности и корреляцией «типовое-индивидуальное». Для анализа привлекаем эмпирический материал современного публичного дискурса и опираемся на лексикографические источники, в том числе обобщающие сведения из различных словарей [Словарь русской лингвистической терминологии / отв. ред. А.Н. Абрегов. Майкоп: АГУ; Качество, 2004. С. 2]. Поставленная задача решается с помощью единства приемов с опорой на имеющиеся операциональные традиции и в то же время, с учетом особых задач настоящего исследования. Исходным послужил прием лексикографической интерпретации (в широком смысле слова).

Обратимся к первому аспекту характеристики – понятийному аппарату. Зоосемия определяется исследователями, составителями словарей как система семантических отношений лексических единиц, тематически связанная с понятиями о животном мире [Лясота, Ю.Л. Английская зоосемия [Текст] / Ю.Л. Лясота. Владивосток: ДВУ, 1984. С. 13]. С этим термином соотносимы номинации «зооморфизм» и «зоолексема». Первая из них отражает один из векторов уподобленности между тематическими областями животного и человека, передаваемой значением той или иной единицы, а именно раскрытие человеческих качеств посредством зоосемии. Вторая же номинация – зоолексема, представлят лексическую единицу, в значении которой доминирует зоосемический элемент.

Разнообразие в использовании зоосемии проявляется в усложнении коннотаций. Так, в следующем контексте автор, известный политик и публицист Бет Арнолд, использует негативную в типовом плане единицу yellow dog для номинирования своего любимого, почитаемого покойного отца.

См.: yellow dog (амер.) – 1) подлый, трусливый человек; презренное существо; 2) «жёлтое обязательство» (обязательство о невступлении в профсоюзы, о неучастии в стачке, о согласии на удлинение рабочего дня и т.п., навязываемое рабочему при поступлении на работу) [Патюкова, Р.В. Зоосемические компоненты устойчивых единиц: опыт словаря (на материале английского и русского языков) [Текст] / Р.В. Патюкова. Краснодар: КубГУ, 2008. С. 42].

Индивидуальный характер использования образа заключается во взаимодействии векторов оценки: негатив представлен с точки зрения политических противников, и это оборачивается позитивным отношением единомышленников (включая автора текста Бет Арнолд). Соответственно, единица yellow dog оказывается в тексте носителем смешанной коннотации, включающей позитивный аспект. Такое усложнение коннотаций, характерное для современной публичной коммуникации, способствует усилению воздействия на аудиторию.

Особенности, выявленные на материале зоонимов, подтверждаются также в связи с контрастом и топосами. Принцип образного контраста проявляется в достаточно сжатых фрагментах дискурса. Специфика лексико-семантического наполнения, определяемая публичной сферой коммуникации, сочетается с сущностью данного принципа, подтверждает многомерно организующую роль типовых средств контраста. Данный принцип поддерживается смежными средствами. Среди них показательны корреляции, в которых контекстуальный антонимический оттенок взаимодействует с согипонимическим, конверсивным и ассоциативным. Для конституирующего статуса образа оказывается значимым соответствие между функцией и топосом, как аспектами проявления образов. Выявлены четыре основных соответствия. Во-первых, с интегративной функцией соотносится топос «взаимных обязательства» и топос «единства нации». Во-вторых, инспиративную функцию обеспечивают топосы «обновления», «величия нации» и «возвышенных эмоций». В-третьих, с декларативной функцией коррелируют топосы «долга», «работы» и «насущных проблем». В-четвертых, для перформативной функции характерны топосы «вступления в должность», «достойного лидера» и «законопослушания».

Итак, соотнесение образности и смежных категорий позволяет установить между ними комплексные отношения, объединяющие полисемию и гипо-гиперонимию. Анализ различных концепций эмотивности даёт возможность выделить четыре основных подхода к её определению. Исторически исходным признается лексикоцентрический. Вариантами этого подхода являются понятийная, функциональная и коннотативная концепции. В соответствии с ними, ядерными средствами выражения эмотивности определяются аффективы, эмолексемы, оценочные слова, единицы, отражающие чувственные явления в виде понятийных знаков.

Три остальных подхода к интерпретации эмотивности можно характеризовать как производные от лексикоцентрического и в то же время концептуально отталкивающиеся от него.

В главе 2 «Публичная коммуникация: характеристика и дифференциация» соотносятся общие и особенные признаки публичной коммуникации, как основа анализа образности в соответствующих дискурсах. Одной из характерных тенденций развития лингвистики стал рост внимания к проблемам и феноменам, связанным с дискурсом, его типологией, его взаимоотношениями с коммуникацией, причем в этих феноменологических координатах актуализируется и проблема типологии текстов. В многочисленных работах о дискурсе возрастает разнообразие подходов. Всё более актуальным направлением теоретизации дискурса становится его соотнесение со смежными феноменами, прежде всего текстом и коммуникацией. Причем, хотя оно активно и плодотворно используется в исследовательской практике, но пока не становилось задачей специальной работы.

При решении этой задачи учитывается единство трех основных аспектов: соотнесение дискурса и коммуникации; корреляция дискурса и текста; установление вытекающих из данных корреляций системных характеристик (прежде всего родо-видовых отношений в категориальных областях дискурса, текста и коммуникации). Этими тремя основными аспектами вбираются и некоторые иные ракурсы, в частности, аспектизация дискурса в прагмалингвистическом, психолингвистическом и социолингвистическом планах. В настоящем разделе опираемся на их дефиниции, представленные Большим энциклопедическим словарем «Языкознание». Дискурс представлен следующей концептуальной цепочкой: текст – событие – действие – интеракция – сознание [Большой энциклопедический словарь: Языкознание. М.: БРЭ, 1998. C. 136-137]. «Текст – объединенная смысловой связью последовательность знаковых единиц, основными свойствами которой являются связность и цельность. Текст – последовательность вербальных (словесных знаков)» [Большой энциклопедический словарь: Языкознание. М.: БРЭ, 1998, С. 507]. Коммуникация в этой понятийной системе определяется единством общения и его специфических форм [Большой энциклопедический словарь: Языкознание. М.: БРЭ, 1998. C. 233].

]. Под публичной коммуникацией принято понимать вид устного общения, при котором информация в обстановке официальности передается значительному числу слушателей. Для публичных коммуникаций характерна передача информации, затрагивающей общественный интерес, с одновременным приданием ей официального статуса. Статус публичности связан с официальностью обстановки общения [Учёнова, В.В., Шомова С.А. Полифония текстов в культуре [Текст] / В.В. Учёнова, С.А. Шомова. М.: Омега-Л, ИМПЭ им. А.С. Грибоедова, 2008]. Эта характеристика перекликается с типологией коммуникативных сфер, разрабатываемой в научной школе М.Н. Кожиной [Кожина, М.Н. О некоторых основных вопросах речеведения [Текст] / М.Н. Кожина // Слово есть дело. СПб.: СПбГУ, 2010. Т. 1. С. 151-155].

Многонаправленные отношения между дискурсом и коммуникацией показательно проявляются в разноплановой взаимной опоре при их характеристике и даже дефинировании. Так, дискурс может определяться через коммуникацию, и наоборот. Такая опора, взаимопроникновение свидетельствует не столько о логическом круге в познании объекта, сколько о чрезвычайно многогранных взаимопереходах и корреляциях в самом объектном пространстве. Для раскрытия рассматриваемого аспекта необходимо рассмотреть понятие дискурса с позиций типологизации, возможности его деления на виды, ввести понятие подвида дискурса, а соответственно, определить место и роль текста, продуцируемого при том или ином виде или подвиде.

С появлением трансляции устной речи на устную публичную коммуникацию стала оказывать влияние массовая коммуникация. Устная публичная речь стала носить достаточно стереотипный характер, закрепленный в определенных жанровых формах – типичном речевом поведении в типических ситуациях социального взаимодействия людей. Человек овладевает жанрами публичной речи в процессе социализации. Чем шире круг освоенных речевых жанров, тем выше уровень коммуникативной компетенции человека. Это положение актуально и для говорящего, и для слушающего. Например, в научной сфере основными жанрами публичного общения являются научный доклад, научное сообщение на конференции, круглый стол, защита кандидатских и докторских диссертаций. Основная функция устного научного публичного общения – обсуждение поиска научной истины.

Отметив первый аспект, т.е. соотнесение «дискурс-коммуникация», перейдем ко второму плану рассмотрения – к корреляции между дискурсом и текстом (учитывая общую трехстороннюю корреляцию, обращенную также к феномену коммуникации). В системе признаков, по которым они соотносятся, особую роль, на наш взгляд, играет направление связности и ее наполнение. Прочие коррелятивные признаки можно представить как производные от данных. Так, в обобщениях В.Е. Чернявской заостряется внимание на векторах связи, «привязки». Дискурс практически приравнивается ею к неразрывному, органическому единству «текст плюс его ситуативное окружение». Именно этот признак объясняет ценность известной формулировки Н.Д. Арутюновой – погруженность в жизнь конкретизируется как определенная направленность связи. Соотнесение дискурса с текстом неоднозначно, что связано и с различными интерпретациями самого феномена «дискурс».

Обратимся к вышеуказанному коррелятивному признаку «привязки» и к векторам связывания. В.Е. Чернявская предлагает рассматривать дискурс в генеративно-тематическом аспекте как «конкретное коммуникативное событие, привязанное к определенным прагматическим, ментальным условиям порождения и восприятия сообщения и определенным моделям текстопорождения – типам текста» [Чернявская, В.Е. Дискурс как объект лингвистических исследований [Текст] / В.Е. Чернявская // Текст и дискурс. Проблемы экономического дискурса: сб. науч. ст. СПб.: СПбГУЭФ, 2001. С. 19]. Именно такой подход усиливает концептуальную четкость исследуемого соотнесения «текст-дискурс».

Отмеченная целочастная динамика в единстве с вектором сущностных связей создает условия для двух импликаций в исследуемом соотнесении. Во-первых, относительно непротиворечивым оказывается сближение концептов «текст» и «дискурс»: при явленческом, «внешнем» тождестве они обращены к разным сущностям. Подтверждением служит следующий показательный ход рассуждений: А.Ю. Попов, отмечающий, что текст есть средство и единица коммуникации, а дискурс – форма, в которой эта коммуникация протекает, и перечисляющий свыше десяти дистинктивных признаков дискурса и текста, приходит, тем не менее, к конечному выводу: дискурс есть текст [см. подробнее: Попов, А.Ю. Основные отличия текста от дискурса [Текст] / А.Ю. Попов // Текст и дискурс. Проблемы экономического дискурса: Сб. науч. ст. – СПб.: СПбГУЭФ, 2001. С. 41-44].

Во-вторых, с таких позиций многомерность дискурса упорядочивается, и это сказывается на корреляции с текстом. Дискурс раскрывается в «когнитивно-типологически обусловленном коммуникативном пространстве (текст, плюс его вокругтекстовый фон)» [Чернявская, В.Е. Лингвистика текста: Поликодовость, интертекстуальность, интердискурсивность [Текст] / В.Е. Чернявская. – М.: ЛИБРОКОМ, 2009. С. 143]. При этом определяется совокупность тематически соотнесённых текстов: тексты, объединяемые в дискурс, обращены, так или иначе, к одной общей теме. Содержание (тема) дискурса раскрывается не одним отдельным текстом, но интертекстуально, в комплексном взаимодействии многих отдельных текстов. Дискурс рассматривается как «принципиально открытое множество текстов/высказываний». Дискурс не приравнивается к одному тексту и не конституируется отдельным текстом. В качестве видов статусно-ролевого дискурса В.И. Карасик (с учетом единства взаимодополняющих классификационных признаков) рассматривает пятнадцать основных: политический, дипломатический, административный, юридический, военный, педагогический, религиозный, мистический, медицинский, деловой, рекламный, спортивный, научный, сценический и массово-информационный. В типе общественного института, который представлен различными видами, обобщен ключевой концепт этого института: политический дискурс – это власть, педагогический – обучение, религиозный – вера, а публичный дискурс – это, в свою очередь, коммуникация. Здесь, на наш взгляд, прослеживается взаимосвязь между публичным видом данного типа дискурса и его ключевым концептом, т.е. коммуникацией. Из чего можно заключить, что понятие дискурс трактуется шире, нежели коммуникация.

Специфика статусно-ролевого дискурса раскрывается в типе общественного института, который в коллективном языковом сознании связывается с определёнными функциями людей и средствами, созданными для выполнения данных функций, общественными ритуалами, поведенческими стереотипами. Дискурс характеризуется на основании двух системообразующих признаков: целей и участников общения. Так, цель политического дискурса – завоевание и удержание власти. В свою очередь целью публичного дискурса является осуществление коммуникации во всех ее проявлениях, которые носят публичный характер.

С этой позиции рассмотрим типы текстов, функционирующие в пределах одной и той же коммуникативной сферы, которыми оперирует политик. Например, такой тип текста, как инаугурационное обращение, принадлежит президенту: Buchanan James. Inaugural Address, 1857.

Иные типы текста – последнее обращение к подданным (прощальная речь), монарший манифест, грамота и т.д. – в той же коммуникативной сфере соотносятся с иным адресантом, монархом, у которого есть и статусные отличия от политика (в общем смысле последней номинации, т.е. политика как такового). Текстово-типологическое единство при этом подчеркивается различиями языков и разновидностей: последнего обращения к подданным, манифеста об отречении, жалованной грамоты. Представим дискурсивное единство последнего обращения к поданным в соотнесении его с семи фрагментами, в которых коррелируют образные конституенты.

Elizabeth I. The Farewell Speech, 1601.

Во втором фрагменте эта образная направленность закономерно взаимодействует с конституентами божественного покровительства: This makes me that I do not so much rejoice that God hath made me to be a Queen, as to be a Queen over so thankful a people. Therefore I have cause to wish nothing more than to content the subject and that is a duty which I owe. Neither do I desire to live longer days than I may see your prosperity and that is my only desire. And as I am that person still yet, under God, hath delivered you and so I trust by the almighty power of God that I shall be his instrument to preserve you from every peril, dishonour, shame, tyranny and oppression, partly by means of your intended helps which we take very acceptably because it manifesteth the largeness of your good loves and loyalties unto your sovereign.

Указанное взаимодействие двух конституирующих аспектов: общего позитива и божественного покровительства – отвечает тенденции, сложившейся ранее, в синхронных срезах раннего средневековья, проявлявшейся в различных образных пространствах, и может быть определено в связи с диахроническим вектором.

В третьем фрагменте, благодаря двум вышеотмеченным конституентам, оказывается подготовленным переход к проблемности, образное пространство наполняется семой невыразимости: Of myself I must say this: I never was any greedy, scraping grasper, nor a strait fast-holding Prince, nor yet a waster. My heart was never set on any worldly goods. What you bestow on me, I will not hoard it up, but receive it to bestow on you again. Therefore render unto them I beseech you Mr Speaker, such thanks as you imagine my heart yieldeth, but my tongue cannot express. Mr Speaker, I would wish you and the rest to stand up for I shall yet trouble you with longer speech. Mr Speaker, you give me thanks but I doubt me I have greater cause to give you thanks, than you me, and I charge you to thank them of the Lower House from me. For had I not received a knowledge from you, I might have fallen into the lapse of an error, only for lack of true information.

Сема невыразимости закономерно представлена именно в данном фрагменте образного пространства: она находится в отношениях взаимного соответствия, итегративности с семами «божественного покровительства».

В четвертом, центральном фрагменте образы представляют основную идею дискурса – монаршей ответственности; это обеспечено конститутивными связями с предыдущими фрагментами и намечает перспективу для последующих: Since I was Queen, yet did I never put my pen to any grant, but that upon pretext and semblance made unto me, it was both good and beneficial to the subject in general though a private profit to some of my ancient servants, who had deserved well at my hands. But the contrary being found by experience, I am exceedingly beholden to such subjects as would move the same at first. And I am not so simple to suppose but that there be some of the Lower House whom these grievances never touched. I think they spake out (spoke out) of zeal to their countries and not out of spleen or malevolent affection as being parties grieved. That my grants should be grievous to my people and oppressions to be privileged under colour of our patents, our kingly dignity shall not suffer it.

Образное представление монаршей ответственности обеспечено конститутивными связями с предыдущими фрагментами и намечает перспективу для последующих.

Эта перспектива в пятом фрагменте развертывается специфично для публичного дискурса – в нем образные конституенты связаны с контактоустанавливающей сутью: Yea, when I heard it, I could give no rest unto my thoughts until I had reformed it. Shall they, think you, escape unpunished that have oppressed you, and have been respectless of their duty and regardless our honour? No, I assure you, Mr Speaker, were it not more for conscience' sake than for any glory or increase of love that I desire, these errors, troubles, vexations and oppressions done by these varlets and lewd persons not worthy of the name of subjects should not escape without condign punishment. But I perceive they dealt with me like physicians who, ministering a drug, make it more acceptable by giving it a good aromatical savour, or when they give pills do gild them all over.

Подчеркнем, что публичный характер дискурса в подобных случаях не исключает, а допускает определенную оригинальность, соотносимую с языковой личностью адресанта. Так, вышеприведенный фрагмент /а.5./ являет контактоустанавливающую суть в неповторимом единстве абстрактно-рационального и индивидуально-эмоционального начал.

?????z? 

?????????>

?????????

??d now if my kingly bounties have been abused and my grants turned to the hurt of my people contrary to my will and meaning, and if any in authority under me have neglected or perverted what I have committed to them, I hope God will not lay their culps and offenses in my charge. I know the title of a King is a glorious title, but assure yourself that the shining glory of princely authority hath not so dazzled the eyes of our understanding, but that we well know and remember that we also are to yield an account of our actions before the great judge. To be a king and wear a crown is a thing more glorious to them that see it than it is pleasant to them that bear it.

Отмеченная специфика предпоследнего фрагмента, ярко проявляющаяся в единстве всех частей анализируемого целого, освобождает итоговому, седьмому фрагменту возможность ретроспективно-перспективного обобщения. Поэтому заключительный, седьмой фрагмент, тесно связанный образными конституентами с предыдущим, оказывается вполне закономерно соотнесен и с исходным. Их образы объединяются общим эмоциональным позитивом, но, при этом, в завершающем фрагменте они семантически более многомерны. For myself I was never so much enticed with the glorious name of a King or royal authority of a Queen as delighted that God hath made me his instrument to maintain his truth and glory and to defend his kingdom as I said from peril, dishonour, tyranny and oppression. There will never Queen sit in my seat with more zeal to my country, care to my subjects and that will sooner with willingness venture her life for your good and safety than myself. For it is my desire to live nor reign no longer than my life and reign shall be for your good. And though you have had, and may have, many princes more mighty and wise sitting in this seat, yet you never had nor shall have, any that will be more careful and loving [Elizabeth I The Farewell Speech [Electronic resource] / Elizabeth I, 1601. URL: http://speechwall.com/famous-speeches-elizabeth1-9.html].

Подытоживая характеристику частей и целого в образном пространстве, отметим, что предсказуемость привлечения определенных образных средств, типичных для публичного дискурса, естественно сопрягается в речи Елизаветы Первой с совершенно оригинальным функционированием единиц и связей. Конституирующий статус образа укрепляется органичным взаимодействием различных, в определенном плане полярных начал.

Для понимания роли, места и функций публичного дискурса в многогранной системе дискурсов показательна концепция В.И. Карасика [Карасик, В.И. Языковые ключи [Текст] / В.И. Карасик. Волгоград: Парадигма, 2007. С. 349-352] и три его основных подхода к данной проблематике: социолингвистический (кто говорит); прагмалингвистический (как говорят); тематический (о чем идет речь). Сущность этих подходов позволяет детерминировать виды дискурса по степени их реализации и другим признакам. В дальнейшем ограничимся репрезентативными видами, исходя из относительной, а не из абсолютной полноты представления дискурсивных сфер (в частности, из анализа исключена сфера шоу и тому подобных зрелищ). Все указанные виды дискурса могут определяться как в публичной, так и в приватной сферах коммуникации.

Далее необходимо очертить границы понятий публичности и приватности. Как исследовательская практика, так и эмпирический материал побуждают учитывать при определении этих границ корреляцию общего – частного (конкретного). Границы приватного пространства, как правило, сужены и локализованы. На фоне публичного пространства оно более соотнесено с личностными началами, сомасштабнее им. В общем случае в физической реальности и в восприятии мир публичного и мир приватного взаимоисключаются, коль скоро невозможно одновременно находиться и в том, и в другом [Климова, С.В. Дом и мир: проблема приватного и публичного [Электронный ресурс] / С.В. Климова. URL: http://anthropology.ru/ru/texts/klimova/public.htmln6]. Следовательно, дискурс публичной сферы исключает дискурс приватной сферы, и наоборот. Основная сложность заключается в парадоксальном противоречии: в частных случаях бывает необходимо совмещение публичного и приватного как элементов целостности для устроения социального пространства личности. Естественно, пространство публичной сферы рассматривается в противопоставлении со сферой приватной. Но в связи с приоритетом личностного единства необходимо отождествлять себя как с публичной, так и с частной сферой существования.


загрузка...