Бронзовый век Южного Урала (экономические и социальные аспекты). (27.09.2010)

Автор: Епимахов Андрей Владимирович

Территориальные рамки охватывают степную, лесостепную и частично горно-таежную зоны Южного Урала. Южный Урал имеет довольно сложную структуру в геологическом, почвенном, климатическом и прочих аспектах. Горная система состоит из множества хребтов, разделенных глубокими межгорными котловинами. В геологическом отношении Урал разделяется на ряд зон, сложенных различными по составу и возрасту горными породами. Южный Урал с точки зрения рельефа делится на Уфимское плоскогорье; собственно Уральские горы (Уральский кряж); Зауральский пенеплен. К востоку Зауральская равнина переходит в широкую Западно-Сибирскую низменность. Рассматриваемый регион – место сосредоточения разнообразных запасов минерального сырья. Основным богатством недр являются комплексные руды, месторождения которых располагаются в основном на восточном склоне. Характер оруднения существенно различается в пределах территории, что позволяет говорить о существовании трех основных горно-металлургических центров: Среднеуральского, Восточно-Уральского и Предуральского (Каргалинского). Наиболее изученными на сегодня являются Каргалинский и Восточно-Уральский, где достоверно представлены следы выработок бронзового века. Кроме того, Южный Урал характеризуется огромным разнообразием драгоценных и поделочных камней.

Климат региона характеризуется большим разнообразием. Несмотря на небольшую высоту, Предуралье относится к зоне умеренно континентального климата; а Зауралье – к типично континентальной, западносибирской. Легкость проникновения арктических воздушных масс с севера и прогретого воздуха с юга оказывает отчетливое действие в Зауралье, где гораздо выше изменчивость погодных условий. Кроме широтных климатических изменений, для горной зоны Урала характерны и вертикальные. Сильно разнятся высота снежного покрова и его продолжительность, что особенно важно для животноводства, базирующегося на круглогодичном содержании скота на подножном корму.

В административном плане исследуемая территория совпадает с республикой Башкортостан, Курганской, Оренбургской, Челябинской областями Российской Федерации, а также Актюбинской, Кустанайской и Западно-Казахстанской областями республики Казахстан.

Хронологически рамки работы охватывают весь бронзовый век Южного Урала, т.е. III – начало I тыс. до н.э. (калиброванная радиокарбонная шкала). Широта хронологических рамок продиктована целью работы, поскольку динамика процессов может быть прослежена только на большом временном промежутке. В конечном итоге данное утверждение базируется на тезисе о статистическом характере проявления крупных исторических закономерностей, частным случаем которых является становление производящего хозяйства и изменение социальной комплексности. Источниковая база в ее современном виде характеризуется отсутствием надежной внутренней хронологии большинства археологических культур региона, что делает неизбежным изучение экономики и социальной организации обществ, опираясь на материалы культур в целом. Таким образом, конкретные археологические культуры выступают как этапы длительного процесса.

Источниковую базу исследования представляют разнотипные археологические памятники бронзового века, часть которых исследовалась при участии автора. Совокупность материалов проанализирована с точки зрения извлечения информации об экономике и социальной организации конкретных обществ. Для поселений это реконструкция хозяйственной деятельности, демографических параметров коллективов, системы расселения и др. В качестве базовых использованы памятники, изученные широкими площадями, снабженные результатами работы палеозоологов, палинологов и других специалистов. При рассмотрении погребальных памятников изучались степень социальной стратификации, структура смертности, половозрастные характеристики и т.п. Приоритет отдан некрополям, обеспеченным данными антропологии, радиоуглеродного датирования и др.

Практическая значимость определяется возможностью использования результатов при подготовке учебных пособий и обобщающих работ. Часть выводов нашла отражение в учебных курсах «Археология», «История Урала», спецкурса «Методика и методология археологических исследований» в Южно-Уральском государственном университете (г.Челябинск). Основные идеи положены в основу тематико-экспозиционного плана раздела «Бронзовый век», реализованного в экспозиции Челябинского областного краеведческого музея. Кроме того, некоторые положения опубликованы в энциклопедиях «Челябинск» и «Челябинская область», а также в первом томе «Истории башкирского народа».

Апробация. Результаты исследования обсуждались в ходе международных, всероссийских и региональных совещаний, семинаров и конференций в городах Барнауле, Екатеринбурге, Кемерове, Москве, Омске, Самаре, Санкт-Петербурге, Суздале, Томске, Уфе, Чебоксарах, Челябинске, Питтсбурге (США), Задаре (Хорватия), Рива дель Гарда (Италия). Основные положения работы опубликованы в трех авторских монографиях и восьми авторских разделах в коллективных монографиях, а также в 87 статьях, материалах и тезисах конференций на русском, английском и немецком языках, 16 из них – в рецензируемых журналах, рекомендованных ВАК.

Структура работы. Диссертация состоит из введения, пяти глав, заключения, текстовых и иллюстративного приложений. Объем: основной текст – 394 с.; текстовые приложения – 5; таблицы – 23; иллюстративное приложение – 131 ед.; список литературы – 834 позиции. Общий объем работы – 580 с.

СОДЕРЖАНИЕ РАБОТЫ

Глава 1 «Экономические и социальные реконструкции в археологии» является очерком основных концепций, связанных с осмыслением археологических памятников в обозначенном аспекте.

Интерес к вопросам социально-экономического развития в отечественной историографии зародился в период утверждения марксистской методологии в археологических исследованиях (1920-1930-е гг.). Это предполагало обязательное изучение экономического базиса, определяющего уровень и форму развития иных социальных явлений. Правда, археология в этот период еще не обладала необходимым корпусом источников, а методики реконструкции были в стадии формирования. В результате многие из выводов остались на уровне гипотез, а в ряде случаев археологические материалы служили иллюстрацией к теоретическим построениям.

Сложности перевода «ископаемых» фактов в исторические заключения были осознаны в 1960-е гг. Начиная с этого времени, ведутся активные дискуссии по ключевым вопросам интерпретации, терминологическим и содержательным, продолжается совершенствование методики, постепенно утверждается мультидисциплинарный подход. Тем самым отечественная археология делает шаги к переходу от описательного уровня к построению строгой процедуры исследования. Несмотря на то, что в дискуссию было вовлечено явное меньшинство специалистов, их влияние оказалось весьма значительным. Постепенно начинает сказываться и дифференциация науки, определявшая не только тематику конкретных ученых или коллективов, но набор методических средств. В палеосоциологических исследованиях особое место принадлежит работам В.М. Массона (1976 и др.), которые определяли стратегию многих конкретных исследований и формулировали принципы реконструкций.

Начало современному этапу положено в 1990-е гг. постепенной ликвидацией монополии марксизма, альтернативой которому казался цивилизационный подход. Поиски новых объяснительных моделей ведутся, как и прежде, не столько специалистами-археологами, сколько социальными антропологами, располагающими принципиально иным по объему и полноте источником. Традиция социальных реконструкций в современной российской археологии лучше представлена в части изучения номадов. Экономические реконструкции в большей степени характерны для эпох и памятников, обеспеченных разнотипной информацией по данному вопросу. Акценты делаются на моделирование экономики жизнеобеспечения, проблему адаптации населения к природной среде и некоторых другие.

Активно развивается и мультидисциплинарное направление. Примеров подлинно комплексного изучения памятников не так уж много (Каргалинский комплекс, Чича-I и некоторые другие), но они позволяют оценить информационные возможности источника и соответствуют современному мировому уровню. В результате реализации этих масштабных проектов создаются предпосылки для выводов реконструктивного характера, в том числе в экономической и социальной сферах. Возникает принципиально новый уровень аргументации. Еще одно направление – углубленное изучение отдельных категорий источников (производств) – предполагает формулирование и апробирование гипотез о формах организации производства, степени его специализации, уровне профессионализма и т.д. Сегодня наблюдается поэтапный переход от уровня гипотез к их верификации.

Обзор англоязычной историографии позволяет констатировать, что западная археология прошла сложный путь, который лишь частично перекликается с работами российских ученых. Социально-экономические построения, в первую очередь благодаря трудам Г. Чайлда, довольно рано вошли в историографию. Материалистическое объяснение социальной эволюции и поныне имеет множество сторонников. Наиболее последовательно и целенаправленно экономические и социальные процессы изучали приверженцы процессуального подхода. В поиске причин культурных изменений специалисты пришли к рассмотрению культуры как системы, в которой наравне с иными важную роль играют подсистемы экономики, технологии, социальных отношений и пр. Все это вкупе со стремлением к созданию строгой процедуры исследования обеспечили влиятельность направления. Процессуалисты внесли значительный вклад в изучение способов овеществления социальных отношений в археологических источниках, в том числе и с опорой на этноархеологические и экспериментальные данные.

Критики процессуализма (постпроцессуалисты) отказались от поиска массовых повторяющихся связей и процессов, как средства интерпретации. Они настаивают на признании активного личностного участия индивидуумов и групп в формировании облика культуры. Социальность для них не одна из многих подсистем, а всепроникающее явление, которое оказывает определяющее влияние на все сферы жизнедеятельности. Кроме того, акценты делаются на множественности возможных интерпретаций («прочтений») и прямом воздействии самого исследователя на их характер. Позитивные результаты деятельности постпроцессуалистов связаны в основном с теми примерами, когда наряду с собственно археологическими данными имеется информация письменных, изобразительных и иных источников.

В целом можно констатировать чрезвычайное разнообразие параллельно существующих концепций, что нашло воплощение в многочисленных публикациях методологического и методического характера, не говоря уже о примерах приложения к конкретным материалам.

Историография социальных и экономических реконструкций бронзового века Южного Урала представлена внешне довольно внушительным перечнем работ, самые ранние из которых относятся к 1950-м гг. В реальности почти во всех случаях речь идет о разделах «Экономика» и «Социальная организация» в монографиях, посвященных отдельным археологическим культурам. Следует отметить, что процесс накопления материалов и выделения культур активно продолжался вплоть 1980-х гг. Следовательно, источниковая база для заключений была довольно скромной, а данные естественных наук стали широко использоваться только в последние десятилетия. Понимание сложности отражения экономических и социальных реалий в археологическом памятнике также пришло не сразу, поэтому многие заключения базировались на экстраполяции, внешнем сходстве и др. Несмотря на эти трудности, обобщающая работа К.В. Сальникова (1967) содержит целый ряд выводов, выдержавших испытание временем. Исследования более позднего времени по большей части ориентировались на проверку и конкретизацию этих положений.

Редким примером всестороннего рассмотрения широчайшего круга проблем андроновской общности (включая вопросы экономики и социальных отношений) является серия работ Е.Е. Кузьминой (1981, 1994, 2008). Большинство же авторов не пыталось обеспечить максимально широкий территориально-хронологический охват, ориентируясь на изучение культур и общностей. Отдельного внимания заслуживают работы Е.Н. Черных, посвященные развитию металлургии на Урале (1970: 2007) и иных территориях. Сочетание типологических процедур и аналитических методов позволило обосновать наличие самостоятельных очагов для этой территории, выделить основные этапы их функционирования, а в дальнейшем рассмотреть формы организации производства и другие вопросы (2007).

Если экономика попадала в поле зрения многих исследователей, то вопросы социальных отношений явно оказались на периферии интересов. Доминирование формационного подхода и относительная монотонность социального ландшафта южно-уральского бронзового века оставляли для обсуждения только степень «разложения» первобытнообщинных отношений и интерпретацию совместных погребений.

Начало современного этапа ознаменовалось яркими полевыми открытиями, углубленным изучением новых аспектов и поиском иных вариантов интерпретации. Так, В.С. Горбуновым выделены хозяйственно-культурные центры для абашевской и срубной культур Урала (1992). Сделаны важные шаги в изучении животноводства (П.А. Косинцев, А.Г. Петренко, Е.Е. Антипина и др.). Продолжено изучение проблем древней металлургии (Е.Н. Черных, С.В. Кузьминых), в том числе и с привлечением информации о шлаках (С.А. Григорьев).

Наиболее основательно и комплексно изучались синташтинские и петровские памятники, породившие целый спектр гипотез по вопросам экономики и социальной жизни. Именно эти памятники не только широко исследованы раскопками, но и обеспечены смежной информацией (климат, геология, антропология, радиоуглеродное датирование, трасология и пр.). Это позволяет перейти от уровня гипотез к уровню верифицируемых выводов, сформулировать качественно новые экономические и социальные модели, включая изучение долгосрочных тенденций.

Глава 2 «Хронология и периодизация археологических памятников Южного Урала» посвящена созданию региональной системы, призванной служить основой организации материалов археологических культур. Основанием для построения является синтез хронологической информации разных типов. Для археологической хронологии наиболее распространенными методами являются стратиграфический, типологический и датирование по аналогиям. Особенности почвообразования, маловодность многих рек, открытость ландшафтов Южного Урала и другие факторы сильно сужают возможности стратиграфических наблюдений на поселениях. Погребальные памятники даже при наличии четкой стратиграфии редко позволяют установить длительность хронологического разрыва между объектами.

Сумма стратиграфических наблюдений для каждой из зон существенно разнится, но выводы возможны, хотя в некоторых случаях речь идет о единичных примерах. Наиболее ранними памятниками степной зоны являются курганы ямной КИО, одномогильность большинства которых не позволяет реконструировать внутреннюю хронологию. Судя по двум примерам, более ранними были погребения в положении скорченно на спине, поза скорченно на правом боку – несколько позднее. Насыпи ямных курганов достаточно часто использовались для совершения захоронений в более позднее время. Это касается единичных погребений с катакомбными чертами и вольско-лбищенских в степном Приуралье. В свою очередь эти группы стратиграфически предшествуют синташтинским и петровским древностям. Их соотношение надежно аргументировано: петровские могильные ямы и слои поселений перекрывают синташтинские. На некоторых поселениях Южного Зауралья за синташтинскими материалами стратиграфически следуют раннесрубные. Замыкает приуральскую колонку серия срубных погребений.

В степном Зауралье картина более сложная, поскольку синташтинские и петровские древности достаточно часто оказываются ниже алакульских, срубно-алакульских, алакульско-федоровских и материалов финала эпохи бронзы. Соотношение алакульской и федоровской культур надежно не установлено, видимо, они существовали параллельно, хотя некоторые косвенные данные указывают на чуть более поздний возраст федоровских памятников.

Лесостепная и лесная зоны располагают гораздо менее серьезным перечнем фактов. Ташковские материалы Притоболья по одним данным подстилают алакульские, по другим – могут сосуществовать с ними. Не вызывает сомнений постэнеолитический возраст коптяковских и черкаскульских материалов, которые нередко представлены совместно в слоях поселений. Зарегистрирован единичный факт предшествования алакульских материалов черкаскульским. Бархатовская культура (нередко образующая синкретические комплексы с гамаюнской) лесостепного Притоболья относится к более позднему стратиграфическому горизонту в сравнении с федоровской, черкаскульской и пахомовской.

В лесостепном Предуралье хорошо представлены примеры, иллюстрирующие более ранний возраст абашевской культуры относительно срубной. Несколько поселений сохранили информацию о поздней позиции межовского комплекса в сравнении со срубным.

Накопленная сумма наблюдений позволяет относительно подробно установить последовательность основных культур Южного Урала от начала бронзового века до его окончания для каждой из ландшафтных зон. В некоторых случаях синкретический характер памятников позволяет говорить о синхронизации культур. Примеры такого рода имеются для следующих пар культур: абашевская и синташтинская, срубная и алакульская, алкульская и федоровская, коптяковская и черкаскульская, саргаринская и межовская, бархатовская и гамаюнская.

Абсолютная хронология южно-уральского бронзового века опирается на разные линии синхронизации (западную и восточную) и радиоуглеродное датирование. Последнее в рамках работы служило не только для определения календарного возраста культур, но для установления их последовательности. Был задействован 261 анализ по Южному Уралу и 183 в качестве сравнительного материала с территории Восточной Европы, Средней Азии и Сибири. Основной процедурой было получение суммы вероятностей калиброванных значений для каждой из культур (с использование программы OxCal 3.10). Несмотря на малое количество дат по ряду культур и низкое качество некоторых из них, удалось получить следующие значения (вне скобок приведены даты с калибровкой 68,2%, в скобках – 95,4%.): энеолит – 4300–2900 (4700–2200) гг. до н.э.; ямная – 2900–2460 (3400–2300) гг. до н.э.; «сейма-турбино» – 2040–1620 (2150–1600) гг. до н.э.; абашевская – 2200–1650 (2500–1100) гг. до н.э.; синташтинская – 2030–1740 (2300–1400) гг. до н.э.; ташковская – 2290–1880 (2900–1600) гг. до н.э.; петровская – 1880–1750 (1940–1690) гг. до н.э.; алакульская – 1900–1450 (2600–1400) гг. до н.э.; алакульско-федоровская – 1780–1530 (1900–1250) гг. до н.э.; федоровская – 1980–1510 (2150–1450) гг. до н.э.; черкаскульская – 1610–1290 (1900–1100) гг. до н.э.; коптяковская – 2150–1300 (2200–1250) гг. до н.э.; ранняя срубная – 1880–1740 (1920–1690) гг. до н.э.; срубная – 1690–1420 (1900–1300) гг. до н.э.; финальная бронза Зауралья (белоключевская) – 1380–1130 (1400–1050) гг. до н.э.; бархатовская – 1220–770 (1450–750) гг. до н.э.; переход к РЖВ – 980–840 (910–800) гг. до н.э. Полученные цифры в большинстве случаев не противоречат представлениям об относительной хронологии региона и близки интервалам культур бронзового века Северной Евразии (Черных, 2008).

Установление абсолютной хронологии с опорой на аналогии для Южного Урала осложнено удаленностью от цивилизационных центров, небольшим количеством датирующих категорий инвентаря, а также расхождением «традиционной» и радиоуглеродной шкал. Имеются также проблемы датирования китайских материалов дошанского периода. Лучше проработана западная (балканская) линия, восточные (китайские) аналогии связаны в основном с сейминско-турбинским кругом материалов (в меньшей степени с карасукским). Первая опирается на колесничный комплекс и циркульные орнаменты, вторая – на типологию металлических изделий. То и другое сочетается в синташтинских и петровских памятниках. С нашей точки зрения, перечисленные категории не могут быть использованы как средство узкой датировки, однако вполне укладываются в рамки выделяющихся периодов.

Периодизация бронзового века Южного Урала базируется на изложенной сумме фактов, и ее основные этапы должны быть близки ритму исторических процессов евразийского ядра. Хронологические рубежи периодов определялись в соответствии с калиброванной радиокарбонной шкалой. Начало эпохи бронзы региона связано с памятниками ямной КИО (30–23 вв. до н.э.). Разделение на подпериоды (с отсылкой к особенностям обрядовой практики) пока не может быть выражено в цифрах. Это время сосуществования с энеолитическим населением Урала. Ямные памятники Восточной Европы, полтавкинские и афанасьевские в целом синхронны. Последние века III тыс. до н.э. почти не обеспечены материалами и вовсе не имеют дат. Не исключено, что хронологический хиатус отражает реальную ситуацию разрыва культурных традиций в степной зоне.

Абашевско-синташтинский период (21–18 вв. до н.э.), кроме титульных культур, включает семинско-турбинские древности. Близкие интервалы демонстрируют петровские, раннесрубные, ташковские и коптяковские материалы. За пределами региона полностью или отчасти синхронны данному периоду потаповские, елунинские, окуневские памятники, а также некоторые северо-китайские (например, культура Сыба).

Срубно-андроновский период (18–15 вв. до н.э.) объединяет «классические» срубные, алакульские, федоровские памятники и их синкретические варианты. Вероятно, этот список может быть пополнен черкаскульской культурой. Этому интервалу соответствуют датировки андроновских древностей Сибири и Средней Азии, а также срубных Восточной Европы.

Заключительный период (14–8 вв. до н.э.) требует разделения на две части, но пока недостаточно обеспечен материалами, особенно в степной зоне. Он включает белоключевские (берсуатские), межовские и бархатовские материалы. Предложенные рубежи укладываются в общую систему, синхронизирующую ирменскую, саргары-алексеевскую, карасукскую культуры. Бархатовско-гамаюнские материалы близки позднеирменским (Западная Сибирь), каменноложским (Южная Сибирь), а также, видимо, донгальским (Казахстан) и нуринским (Поволжье).

Глава 3 «Характеристика материальной культуры» построена в соответствии с предложенной периодизацией и содержит представленные в едином ключе результаты археологических исследований региона. Возможности социально-экономической интерпретации имеются далеко не для всех культур и типов Южного Урала. По этой причине состав главы ограничен наиболее четко идентифицируемыми культурами, располагающими информацией для социально-экономических построений.

В самом общем виде схема культурогенеза южно-уральской эпохи бронзы выглядит так. Начало бронзового века характеризуется длительным сосуществованием двух разнокультурных компонентов: пришлого (индоевропейского?) и местного (протоугорского?). Первый представлен носителями ямных традиций, привнесших на Урал животноводческие и металлургические навыки, курганный вариант ингумации и пр., второй – позднеэнеолитическим населением, видимо, сохранявшим приверженность присваивающим отраслям. Спорадическое проникновение ямного населения из Предуралья на восток (в основном в бассейн р. Урал) не привело к его утверждению на этих территориях, хотя следы дальнейшей миграции обнаруживаются в виде отдельных погребений на территории Казахстана и ряда сходных черт (в металлокомплексе и антропологии) с афанасьевской культурой Сибири. Судя по всему, лесостепная и горно-лесная зоны были минимально затронуты южным воздействием. Ямные памятники степного Приуралья представлены небольшими по численности насыпей курганными некрополями и следами горных разработок (Каргалы).

Постъямный период в степной зоне пока остается «белым пятном» для лесостепной и горно-лесной зон. Препятствием к прогрессу в понимании культурогенетических процессов является неопределенность хронологии ряда культур доандроновского периода. Очевидно, что эта зона должна была заметно меньше пострадать от предполагаемой аридизации второй половины III тыс. до н.э., и полного запустения территории быть не могло.

Надежные и массовые источники имеются для абашевско-синташтинского периода, стереотипы которого по обе стороны Урала были привнесены извне. Оставив за рамками обсуждения вопрос об исходной территории миграции, ограничимся констатацией отсутствия надежных следов аборигенных культур. Осложняющим фактором картины культурогенеза стал сейминско-турбинский феномен, влияние которого, правда, более очевидно для следующего петровско-раннесрубного горизонта. Памятники этого хронологического отрезка представлены поселениями (для Зауралья – укрепленными), курганными некрополями, горными выработками. Абашевская культура располагает также серией кладов. Если абашевские поселения сравнительно невелики, то синташтинские характеризуются сложной структурой и площадью до 2 га. Несмотря на разницу в размерах и облике, те и другие служили местом повседневного обитания. Некрополи культур невелики по числу курганов и погребенных. Синташтинская погребальная обрядность более вариативна и насыщенна инвентарем, следами ритуальных действий и пр.

С этого времени возобладал эволюционный вариант культурогенеза в сочетании с радикальным территориальным расширением ойкумены в срубно-андроновский период. Для Зауралья наиболее значимым внешним воздействием стал приток носителей федоровских традиций, которые сосуществовали с алакульским населением, оставив наряду с «чистыми» массу синкретических памятников. Кроме того, по обе стороны Уральского хребта выделяется очень представительная группа синкретических срубно-алакульских памятников. Большинство материалов бронзового века относится именно к этому периоду, резко повышается их плотность. Утрачивается традиция сооружения укреплений на поселениях, формируются многочисленные некрополи, некоторые из которых насчитывают сотни погребенных. Судя по всему, не были утрачены и навыки добычи медной руды. Погребальная обрядность унифицируется (особенно для срубного населения).

Очередная смена культурно-генетического кода происходит в финальной части бронзового века. Несмотря на это, архитектура поселений не претерпевает серьезных трансформаций. Более существенны отличия в ритуальной сфере. Полностью утрачивается традиция массовых захоронений, меняется локализация и внешний облик курганов. Ввиду мизерности фактических материалов трудно надежно аргументировать сохранение местной линии развития (хотя это представляется очень вероятным), а вот дальних аналогий обнаруживается множество. Создается впечатление общего нарастания миграционной активности и усиления связей, частным проявлением которых было возникновение общности культур валиковой керамики. На Урале обнаруживаются, прежде всего, следы контактов в восточном и южном направлениях. Параллельно с этим имеет место приток населения таежной зоны в лесостепь (синкретические бархатовско-гамаюнские комплексы).


загрузка...