Китайская бюрократия периода Тан (618–907 гг.) по материалам исторических и юридических источников (27.07.2009)

Автор: Рыбаков Вячеслав Михайлович

Основное содержание работы

1. Феномен китайской бюрократии

В первой части работы сделана попытка осмыслить китайскую бюрократию как результат взаимодействия нескольких объективных и субъективных факторов: природного, культурного, экономического и психологического.

В обыденном отношении к бюрократии превалируют негативные оценки. Однако они не в силах уменьшить потребностей общества в управлении. Специфическая для данного общества культура накладывает мощный отпечаток на то, каким образом, при помощи каких институтов и ценностей высшая власть держит свою бюрократию в узде. Бюрократия подминает и общество, и государственную власть тогда, когда арсенал средств для ее обуздания в культуре иссякает.

Становление как духовных составляющих культуры, которые только и могут обеспечить бескорыстную личную заинтересованность управленца в успешном выполнении стоящих перед ним общественных задач, так и уголовного права, страхом наказаний пытающегося минимизировать служебную недобросовестность, имело в Китае свою ярко выраженную специфику. Оно было одной из составляющих борьбы нескольких философских школ, представители которых в доимперский период оспаривали роль главных теоретиков государственного управления. В определенный момент эта междоусобица свелась к поединку мало-помалу впитавших в себя лучшие достижения остальных идейных течений «школы закона» и конфуцианства.

Однако сама эта идейная борьба, как и все остальные социальные процессы в древнем Китае, проходила в условиях, когда специфика китайского ландшафта и климатические трансформации оказывали на них свое, идущее извне социального мира влияние.

Развитие мощного чиновничества в древних государствах было вызвано, как считается, большим объемом дел, которые должны были исполняться в интересах общества, но в исполнении которых ни отдельный человек, ни даже небольшие, способные к органичной самоорганизации группы людей не были непосредственно заинтересованы. Дел, которые под давлением многовекового опыта были постепенно осознаны как общественно необходимые, а потому вверены высшим организующим инстанциям тогдашних обществ и получили взамен всем понятной мотивации простой личной корысти — боговдохновенный статус, мотивацию священного долга. Обилие т. н. «общих дел» неизбежно порождает не самоорганизацию небольших коллективов, но жесткую централизованную власть над обширным пространством и многочисленным населением, побуждаемым, а при необходимости — и понуждаемым к координации общих усилий для достижения общих целей.

По всей видимости, в Китае фактором, породившим строго определенную направленность социального развития, явилась, как и у других речных цивилизаций, необходимость масштабных и постоянных ирригационных работ, вначале скорее дренажных, затем, с увеличением засушливости климата и почв — оросительных.

Ни одна отдельная семья и ни одна отдельная община не были в состоянии управлять водной стихией сами по себе. На это была способна только общая для многих общин центральная власть. Она так или иначе брала под контроль часть речного бассейна, достаточно обширную для того, чтобы осуществляемое воздействие на реку и окружающие ее земли могло оказаться значимым. И лишь она способна была затем такое воздействие реально осуществить, организуя масштабные общественные работы.

В данной ситуации хозяйственная роль политического центра многократно возрастала. Организация всех необходимых для ведения общего хозяйства операций раз и навсегда ложилась на государственный аппарат. А если его деятельность оказывалась успешной, значительное по тем временам повышение уровня жизни приводило к росту населения, увеличению военного могущества, дальнейшему расслоению общества и вдобавок к тому, что бурно развивающийся очаг цивилизации становился как очагом экспансии, так и, с одной стороны, центром притяжения, а с другой — объектом агрессивных вожделений окрестных племен и племенных объединений. Это, в свою очередь, еще сильнее подхлестывало процесс развития разветвленной управленческой структуры раннегосударственных образований бассейна Хуанхэ. Роль власти и системы осуществления ее инициатив — чиновничьего аппарата — оказались гипертрофированно велики.

Государство, под давлением обстоятельств или в погоне за преимуществами взявшее экономику под свое неусыпное попечение, попадает в ловушку.

Централизованное управление производством и распределением может осуществляться только посредством бюрократии. Через руки чиновников текут огромные средства и огромные ценности. Но дееспособность такая экономика может сохранять лишь в том случае, если эти средства и ценности именно «текут», то есть производятся и перемещаются надлежащим, предписанным сверху, общественно полезным образом от данного производителя к данному потребителю, из одного места в другое и пр., не уклоняясь с предписанных путей и тем более не застревая в руках государственных служащих — организаторов производства и посредников обмена.

Однако в каком-то смысле такое положение противоречит человеческой природе. Общественная эффективность вверенного сегмента хозяйства тому, кому он вверен, на уровне простых жизнеобеспечивающих мотиваций не важна; по-человечески его волнует лишь вознаграждение за управленческий труд. И чем более успешной оказывается государственная экономика, чем больше растут национальное благосостояние и суммарное богатство, тем большей оказывается тяга членов управленческого аппарата к тому, чтобы начать рассматривать вверенные им элементы хозяйства как «свои». А тогда экономическая успешность быстро начинает сходить на нет.

Попытка блокировать эту тенденцию хотя бы частичным отказом от бюрократии и каким-то образом «феодализировать» экономику, чтобы заинтересовать управленцев в эффективности того, чем они управляют, приводит к разбалансировке, развалу и распаду всей системы хозяйствования, а это в конечном счете оказывается неприемлемым для социума в целом. Попытка же вновь усилить государственный контроль приводит к возрастанию чувства своей незаменимости, своей всевластности у чиновников и, как следствие, к новому витку безудержного роста их своекорыстных устремлений.

Коль скоро экономика страны в силу тех или иных объективных, неотменяемых факторов обречена находиться в руках слоя профессиональных, состоящих на государственном жалованье управленцев, выход остается лишь один. Их заинтересованность в ее успешности должна быть вообще по возможности выведена из сферы материального и стимулирована идеологическими, духовными, этическими соображениями. Те же, на кого эти соображения оказывают недостаточное влияние, сразу должны оказываться в сфере ведения уголовного права.

Чем большая хозяйственная и организационная нагрузка возлагается природными, или, говоря шире — вообще внешними, объективно заданными условиями на государственные структуры, и чем, поэтому, обширнее, сложнее и экономически влиятельнее обязан быть управленческий аппарат — тем интенсивнее правителем и государственнической духовной элитой провозглашаются и внедряются культ бескорыстия и осуждение стяжательства. Такой культ — третье звено цепи масштабных последовательных преобразований среды обитания в социальность, третья производная от изначального фактора, обусловливающего обилие «общих дел». Тот или иной вид бессребреничества исходно всегда является плодом всего лишь индивидуальной грезы мыслителя, стремящегося к идеалам, к кардинальному улучшению человеческой природы и пр. Но общество востребует его с наибольшей заинтересованностью именно там, где от имущественной воздержанности управленцев в наибольшей степени зависит его, самого общества, обыденная жизнь, безопасность и достаток.

Бурные времена китайской истории, известные как Чуньцю (VIII—V вв. до н. э.) и Чжаньго (V—III вв. до н. э.), характеризуются как периоды быстрого развития классовых отношений, упадка традиционных моральных ценностей и, в частности, постоянной напряженности в отношениях между вышедшими из-под контроля центральной власти правителями удельных княжеств, с одной стороны, и их же собственным ближайшим окружением — с другой. Яблоком раздора между ними являлась в ту пору не столько экономика, сколько политика, борьба за власть: страна дробилась, все хотели править сами. Интеллектуальные усилия многочисленных теоретиков государственности, напряженно искавших в ту пору выход из системного кризиса власти, порой приводили к гипертрофии той или иной методики обуздания бюрократии.

Классическим стал спор последователей Конфуция (жуцзя) и законников (фацзя), на европейский лад часто называемых легистами, относительно того, чему надлежит отдавать предпочтение: управлению ли посредством воспитания в духе человеколюбия и добродетели или управлению посредством единого для всех бесстрастного сурового закона.

Конфуцианцы делали ставку на воспитание этически безупречных кадров, в процессе самосовершенствования подавивших в себе все самовластные и все корыстные устремления — совершенных мужей (цзюньцзы).

Главной оперативной мерой обуздания дурных сторон человеческой натуры и достижения социальной гармонии стали в конфуцианской теории т. н. Ли, трактовавшиеся как стереотипы поведения, соблюдать которые каждый воспитанный член общества обязан в силу морально-социального долга И. Ли переводится с китайского и как «ритуал», и как «этикет», и как «правила поведения», и как «правила приличия», и как «церемонии» — хотя, например, слова «этикет» или «церемонии» несколько дезинформируют, наводя на мысль, что речь идет, в лучшем случае, о нормативной межчеловеческой вежливости, тогда как на самом деле имеется в виду глобальная гармонизирующая правильность, старательно уподобленная неизменной естественной правильности круговорота процессов всей природы.

Законники полагали, что весь народ, включая и высшую аристократию, должен быть поставлен в полную зависимость не от абстрактной природной гармонии, но от правителя, от его конкретных задач и нужд. Средством же осуществления такой зависимости должны стать вводимые правителем предписывающие и запрещающие законы, подкрепленные системой наград и наказаний. Этот двуединый комплекс материальных стимулов рассматривался как идеальная методика программирования человеческого поведения.

Сущность людей считалась простой: они стремятся к выгоде и избегают ущерба. Значит, надо лишь устойчиво и единообразно положить наказания за несоблюдение того, что должно соблюдать, и награды — за особо успешное соблюдение того, что должно соблюдать, и все люди, точно марионетки, запрыгают на этих простеньких ниточках. Поведение, соответствующее Фа — введенным государем правовым стереотипам поведения, — будет считаться нормальным и поощряться, а не соответствующее — будет рассматриваться как уголовное преступление и наказываться. Для обуздания же бюрократии как таковой, для поддержании управленческого аппарата в подчиненном правителю состоянии законники, исходя из своей концепции человека, готовили управленцам незавидную участь: предоставлять чиновникам высокие должности и оклады, но держать их в страхе за свою судьбу; постоянно напоминать чиновникам, кому они обязаны своим благополучием и как им следует себя вести, чтобы не лишиться всех благ; держать в руках чиновников, угрожая им уничтожением семьи, и пр.

Едва ли не краеугольным камнем концепции законников было то, что за одинаковые проступки и одинаковые достижения самые разные люди должны были совершенно нелицеприятно получать одно и то же возмездие или воздаяние. Это было бы еще можно понять в качестве одной из мер обуздания элиты, но аналогичное равенство законники пытались ввести и внутрь семьи, что для Китая с его сложной системой внутрисемейных иерархических отношений было ничем иным, как главным средством вырвать человека из семьи и клана и оставить его в моральном одиночестве, один на один с государством.

Слишком точно поняв и с чрезмерной готовностью приняв природу обычного, среднего человека, который для Конфуция и его последователей был не более чем мелким человеком (сяожэнь), легисты упустили из виду роль идеала, роль духовного ориентира. И потому они проиграли исторический поединок конфуцианцам. Легистская личность оказалась личностью без нравственной перспективы и потому менее надежной среди соблазнов жизни.

Сформулировав эталон цзюньцзы и постулировав, а частично и доказав, его принципиальную достижимость для любого, кто всерьез постарается его достичь, конфуцианство задало индивидуальный этический идеал, без которого ни одно общество существовать не может. В этом смысле оно совершило то, что в других регионах мира сделали великие этические религии: оплодотворило развитие общества теоретически разработанной и эмоционально убедительной мотивацией не только лучше жить, но и становиться лучше самим. Причем, что немаловажно — с пользой для общества и с почетом (но не обязательно — с выгодой) для себя.

Создавая убедительный и жизнеспособный образ цзюньцзы, то есть верного сподвижника, думающего исполнителя, опоры правителя и одновременно принципиального и бесстрашного критика его ошибок, да попросту говоря — очень хорошего человека, на которого всегда и в любом деле можно положиться, Конфуций не мог не сделать попытки обрисовать его духовный мир в целом. И поразительным образом этот мир оказался как нельзя лучше отвечающим потребностям управления государственным сектором экономики.

Прагматик, в чьей душе роль добра и зла играют всего-то награды и наказания, куда менее идеалиста защищен от соблазнов корысти и измены, куда уязвимее и беспомощнее, когда мимо проходят баржи с зерном или транспорты, везущие сырье для литейных либо ювелирных мастерских, в то время как он, живущий на жалованье, обречен лишь выписывать накладные да подорожные.

Возможно, Ханьская династия (206 до н. э. — 220 н. э.) не ухватилась бы за учение Конфуция, если бы оно — в сущности, почти непроизвольно, попутно к своим основным культурным задачам, — не предлагало весьма действенный рецепт обуздания чиновничьего своекорыстия. Страна с вынужденно большим объемом казенного хозяйства способна была существовать успешно и целостно только если в ее экономике достаточно значимым и благополучным являлся тот сектор, то есть та совокупность управляющих, производящих, обрабатывающих, транспортирующих, распределяющих и обслуживающих предприятий, которые находятся в руках людей, минимально — или, во всяком случае, умеренно — озабоченных наживой и ведомых по жизни преимущественно благородными коллективистскими идеалами и высокими иллюзиями.

А в Китае на момент возникновения империи расклад идейных сил оказался таков, что с наибольшей вероятностью подобного поведения приходилось ожидать как раз от конфуцианских «совершенных мужей». Ведь живущий во имя долга и пренебрегающий выгодой «совершенный муж» мыслился еще и совершенным семьянином.

Идеалом отношений правителя и его приближенных была для Конфуция патриархальная семья. Именно она казалась наилучшей моделью для воспитания искренней преданности младшего старшему, бескорыстной исполнительности, инициативности, ограниченной высокими личными принципами и неподдельной заботой об общем благе. Все государственные отношения в стране должны были моделироваться по семейным. А раз так, то и отношения материальные — тоже.

Ведь единственной ячейкой общества, в которой от ее членов, взаимодействующих друг с другом, можно хоть с какой-то степенью надежности ожидать действительного бескорыстия, является семья. Важнейшим свойством семейного долга является то, что любым мало-мальски порядочным человеком он выполняется практически инстинктивно, вне расчета на оплату, на барыш. Если не усвоить в семье способности привычно и обыденно прикладывать не рассчитанные на награду усилия ради общего блага близких — больше ее взять вообще неоткуда.

Именно благодаря конфуцианству китайская культура сумела создать единую сверхценность «государство-семья», в которой благо одного из ее элементов практически априорно подразумевало благо другого. Из всех идеологических доктрин, разработанных во время позднечжоуского расцвета конкурирующих философских школ, именно конфуцианство оказалось вооружено наиболее мощным ценностным нейтрализатором имущественного эгоизма администратора, своекорыстия чиновника, нерачительности хозяйственника. И это резко повысило социальную востребованность великого учения.

Государство, принявшее конфуцианство в свой арсенал, всячески заботилось об укреплении традиционной семейной субординации, семейных ценностей, об обеспечении оптимальных условий для исполнения членами семьи своих родственных обязанностей, подразумеваемых семейной этикой. А взамен конфуцианизированное государственное право постаралось сделать семью питательной средой этики служебной, придать семейным ценностям общегосударственный характер.

Сама по себе идея государственного служения была слишком абстрактной, она не могла служить массовой мотивацией. Ее следовало одухотворить некими почти врожденными, для любого человека очевидными моральными константами, которые должны были бы ощущаться как нижняя, бытовая составляющая связей, скреплявших простой народ, имперский управленческий аппарат и саму империю воедино.

Продлить семейные связи вовне семьи, распространить семейные отношения на все отношения субординации внутри страны и силовыми, вполне легистскими методами искоренять любые отклонения от этого образца — эту грандиозную задачу волей-неволей пришлось решать идеологам и законодателям имперского Китая. Пришлось в значительной степени еще и потому, что этого требовал государственный сектор экономики и необходимость управлять им эффективно и с минимальными потерями.

2. Служба как она была

Вторая часть работы, состоящая из нескольких разделов, посвящена основанному на материалах источников описанию и анализу основных аспектов служебного бытия чиновничества. Например, подробно рассмотрены методы и критерии оформления иерархии, а также механизмы обеспечения внутренней мобильности в чиновном слое.

Положение чиновника внутри служилого сословия фиксировалось при помощи служебных должностей, почетных должностей, наградных должностей и титулов знатности. Высота всех должностей и всех титулов обозначалась соответствующими им рангами; ранг был универсальным мерилом статуса. Рангов было 9. Каждый из рангов делился на основной и сопровождающий, а ранги с 4 по 9 еще и на высший и низший; немаловажно, что иероглифы чжэн и цун, которые применительно к рангам в работе переводятся как «основной» и «сопровождающий», применительно к сфере родства указывали соответственно на прямых и боковых родственников. К экономическим преимуществам, дифференцированным по рангам, относились такие, как возможность получения жалованья и земельного участка, а к недифференцированным — такие, как освобождение от налогов и трудовых повинностей. Правовые преимущества, дифференцированные по рангам, заключались в праве на соискание должности определенного ранга, в пользовании, в случаях совершения уголовно наказуемых деяний, облегчавшими наказание привилегиями и в предоставлении более или менее широкому кругу родственников «тени» той или иной интенсивности; в зависимости от этой интенсивности в свою очередь уже сам родственник мог пользоваться определенными преимущественными состояниями.

Главным образом эти последние заключались в получении соответствовавшего интенсивности «тени» допуска на соискание должности, высота которой определялась рангом допуска, и на пользование одной из четырех облегчавших наказания привилегий, опять-таки соответствовавшей интенсивности «тени».

Факт занятия чиновником должности сопровождался вручением ему удостоверения на должность.


загрузка...