Гармоническая многомерность истины (27.04.2009)

Автор: Лукманова Раушания Хусаиновна

В третьей главе «Минимизирующие (дефляционные) теории истины» рассматриваются современные подходы к проблеме истины, оформившиеся в русле нового, неклассического типа рациональности.

В первом параграфе «Сущность и вариации «минимизации» в отношении истины» анализируются причины возникновения и основные аргументы дефляционных теорий истины.

Историко-философский процесс XX века обозначил проблему истины в новом свете и с новой остротой. Философия после «лингвистического поворота» в отношении тематизации истины избрала иные пути, чем те, которые существовали ранее. Проблема истины оказалась вовлечена в рамки двойного движения: с одной стороны, трансформации неклассической онтологии, логики и теории познания потребовали переформулирования основных подходов к проблеме истины, но, тем же самым жестом, отложили саму эту проблему на второй план, тогда как исходное теоретическое место теории истины закрепилось за тематикой смысла, значения и эмпирической проверки.

Существенным фактом философии XX века явилось умножение теорий истины. Если классическая философия знала об истине зачастую не более чем то, что ее суть состоит в соответствии фактам, а значение — в выражении несомненного знания, то неклассика породила известное разнообразие того, что ныне известно под названием «теорий истины».

Теоретическое разнообразие рефлексии над понятием «истина» привело к постановке принципиально нового вопроса об истине следующим образом: что значит для философии иметь понятие истины? Не будет ли лучше, если термин истина будет изъят из языка философии как избыточный?

Одной из центральных проблем, вызвавших появление теорий истины нового класса стала онтологическая неразрешимость «стандартной» (классической, референциальной, корреспондентной) модели «истины как соответствия». Корреспондентская концепция предполагает достаточно серьезные онтологические допущения, на которые современная теория познания не может пойти. Кроме того, в данном контексте теория истины корреспондентного образца не может обходиться без привлечения достаточно сложных дополнительных теорий, которые объясняли бы, в зависимости от конкретной формулировки классического определения истины, как понимать а) «факт» (положение дел, действительность и т.п.), b) в чем должно состоять соответствие, и с) что именно соответствует факту.

Проблемы корреспондентной теории истины привели к появлению целого ряда других концепций истины: когерентной, конвенциональной, прагматистской и др. Однако наряду с ними появились взгляды, согласно которым термин «истина» вообще может быть принципиально исключен из значимого философского контекста, ввиду того факта, что понятие истины невозможно ввести таким образом, чтобы оно не предполагало бы никакой метафизической отсылки. И, с другой стороны, понятие истины не несет более никакого собственно философского (в новом, де-метафизированном свете) значения. А потому оно может быть элиминировано, а его теоретические функции могут быть перераспределены между иными компонентами теории. В зависимости от того, каким образом осуществляется данное перераспределение, выделятся варианты «минимизации» истины (их систематизацию предложил Д. Стольяр).

Во втором параграфе «Критика оснований «минимизирующих» теорий» рассматриваются два пласта: внутренняя критика, представленная по большей части в среде аналитиков и ведущаяся с позиций, характерных для традиционных интерпретаций теории истины, и критика внешняя, предполагающая неконтингентный характер дефляции как процесса и предлагающая некоторые диагностические процедуры по отношению к современной метафизике истины и альтернативные варианты такой метафизики. Фронтальная внутренняя критика, как правило, направлена на тот или иной вариант (просентенциальный, пропозициональный и т.п.) дефляционизма, но не на дефляционизм в целом. Либо критика ведется с позиций той либо иной теории, непосредственно не завязанной на теорию истины, но предполагающей ее использование в качестве собственного компонента. В частности, дефляционная теория истины не является удобной для формулирования так называемого тезиса об «онтологической нейтральности» референции.

„¤я]„¤яgd8

„¤я]„¤яa$gd8

„¤я]„¤яgd8

????r???

??????????

-неприемлема и приводит к трансформации науки и философии в подобие авторитарной «научной школы». Наибольший интерес, на наш взгляд, представляет «логический переворот», который совершил известный финский исследователь Я. Хинтикка, создав «независимо-дружественную» (Independent-friendly logic) логику. Этот проект выходит далеко за рамки формальной логики и семантики. Хотя Хинтикка называет результаты своей работы «революцией в логике», несомненно, он претендует на нечто большее, чем просто пересмотр теории квантификации Фреге, вокруг которой и построена «IF»-логика. Отправным пунктом логического переворота Я. Хинтикка полагает процесс в современной теории истины, приводящий, по его мнению, к выхолащиванию понятия истины и изъятию его из философского оборота.

Радикальное отличие контраргументации Я. Хинтикки от общеаналитической реакции на дефляционизм состоит в том, что Хинтикка не обрушивается с фронтальной критикой на тот или иной вариант дефляционизма, но пытается найти корни подобного представления о природе истины. В качестве основного вывода из тенденции дефляции Хинтикка видит неопределимость понятия истины. В этом, а также в подобных результатах (невыразимость семантики и пр.) сказываются парадигмальные инстанции подхода к языку как универсальному посреднику между миром и нами. Невозможно выйти за рамки мира, очерченного языком и воплощенной в нем понятийной схемы, поскольку любая такая попытка приведет к тому, что мы каждый раз будем наталкиваться на его границы, а любой выход в качестве способа будет предполагать уже сам язык. Таким образом, невозможно обсуждать осмысленным образом отношения между миром и языком, которым мы связаны с миром, в самом этом языке. И, если семантикой называется совокупность значений выражений языка и способов связи их с миром, то такая семантика оказывается невыразимой.

Однако, несмотря на развернутую критику «минимизации» в отношении истины, очевидно, что во второй половине ХХ века сформировался новый блок теорий истины, представляющий современный неклассический тип рациональности. Показательно, что «минимизирующие» теории не заменяют, а дополняют существующие концепции истины. Проанализировав основные положения и проблемы дефляционизма в русле наших изысканий, мы можем утверждать, что разработка «минимизирующих» теорий истины выявляет необходимость гармонизации отношений между изменившимся типом рациональности и базовыми ценностями человека, в число которых входит истина.

В четвертой главе «Методологическое значение категории «гармония» в концептуализации истины» рассматривается понятие гармонии, сфера и границы его использования в рамках настоящего исследования. «Гармония» - древнейшая философская категория, имеющая определенные тенденции своей интерпретации. Чаще всего гармония рассматривается как эстетическая категория, однако, мы полагаем, что более важен ее онтологический смысл, неявный вследствие акцентирования эстетического, ценностного, антропологического смыслов.

Будучи полисемантичным понятием, гармония обладает также универсальным значением, отражающим стремление человека к упорядоченности, согласованности, целостности, единству. Именно поэтому гармония остается объектом философского познания более двух тысячелетий.

Высказывания античных философов дают нам представление, что гармонию они понимали как определенные отношения и связи между вещами. Истоком представления о «гармонии мира» была пифагорейская «гармония сфер». Гармония трактовалась также как универсальное понятие, имеющее всеобщее значение и в строении космоса, и в физическом и духовном мире человека, как идеал, существующий над миром реальных вещей, к которому стремится материальный мир (Платон). Это понятие сближается также с понятиями порядка (Гераклит) и середины (Аристотель).

Сформировавшиеся в античной философии представления о гармонии стали основой для оформления в дальнейшем различных подходов к ее пониманию. История философских учений показывает актуальность проблематики гармонии для большинства мыслителей. Особенно отметим ее разработку в русской философии (В. Соловьев, П. Флоренский, Л. Карсавин).

В этой главе категория гармонии применяется для исследования характера отношений между теоретическими объектами (различными концепциями истины) в целях согласования, приведения их в состояние «созвучия» (полифонии).

Подытоживая материал первого раздела, мы видим, что каждая из существующих концепций истины тем или иным образом стремится к выражению гармонии бытия. Корреспондентская концепция гармонизирует отношения знаний и действительности, когерентная концепция направлена на достижение согласованности, «созвучности» внутри совокупности знания, прагматистская – устанавливает гармонию знания и практической деятельности человека. Даже дефляционные теории, несмотря на попытки минимизировать значение понятия истины в процессе познания, в конечном счете «работают» на установление гармонии между изменившимся типом рациональности и ценностными ориентациями человека.

Во втором разделе «Многообразие человеческого опыта и основные модусы истины» рассматриваются различные формы существования истины в практической деятельности человека.

Первая глава «Когнитивный опыт» посвящена познавательной деятельности человека. Основное внимание уделяется научному, обыденному и философскому познанию как наиболее значимым на современном этапе развития человечества.

В первом параграфе «Мнение, знание и истина» отмечается, что проблема различения мнения и знания и определения их истинности была поставлена еще в древнегреческой философии. Для ответа на вопросы о взаимосвязи данных понятий в интерпретации античной гносеологии необходимо разобраться с разночтениями по поводу терминов «знание» и «мнение». Недостаточно считать, что, по Платону, знание возможно только как постижение идей, а результаты всей остальной деятельности познающего субъекта – мнения. Безусловно, есть рациональные зерна и в их противопоставлении как теоретического и обыденного знания и в разведении их по ступеням познания: представлять мнение результатом деятельности чувств, а знание – нечувственным.

Существенная черта мнения – его возможная неистинность. Обосновывая закон противоречия и необходимость различения истинных и ложных человеческих представлений, Аристотель замечает: «...если же люди признают это не на основании знания, а на основании одного лишь мнения, то тем более им необходимо заботиться об истине, как и больному нужно гораздо больше заботиться о здоровье, чем здоровому, ибо тот, у кого одно лишь мнение, в сравнении со знанием, не может здраво относиться к истине». Мнения и рассуждения, считает Аристотель, допускают ошибки, «наука же и нус всегда истинны».

Платон и Аристотель нащупывают действительное различие между мнением и знанием в характере или степени их освоения и обоснования субъектом. На высоте познавательной иерархии учений античных философов находится знание, полученное недискурсивным мышлением, и лишь затем следуют результаты рассуждений и мнение. В то же время гносеологическая линия Платона направлена на проблему достижения рационального знания, отличительной чертой которого является обоснованность, и «ущербность» мнения сказывается как раз в этом пункте. Как заметил Х.-Г. Гадамер, «именно мнение подавляет спрашивание», обращая внимание на то, что греческое слово «докса» обозначает решение, принимаемое на собрании «всем миром», после чего дело не доходит до спрашивания.

Различие между мнением и знанием сводится Аристотелем к различию в способах рассмотрения предмета. Способ рассмотрения знания – рассмотрение по существу, общего (хотя и с оговоркой), необходимого с одновременной уверенностью в том, «что дело иначе обстоять не может». Мнение основывается на «непосредственных, но не необходимых посылках», в нем, в отличие от знания, не заключен способ, гарантирующий именно такое, а не иное обстоятельство дела. По Аристотелю, мнение, отражая определенный этап в сложной диалектике становления знания, отличается от знания гносеологической неопределенностью, неустановленностью своей истинности или ложности. Таким образом, древнегреческая гносеология подходит к выявлению важнейшей особенности теоретического уровня познания – возможность движения мысли от гипотетического к обоснованному знанию.

Исследование истинностных характеристик мнения и знания было продолжено Дж. Локком, И. Кантом, Б.А. Еруновым и др. И в настоящее время проблема соотношения мнения, знания и истины является актуальной, поскольку она задает объем, многомерность исследования проблемы истины в познавательной деятельности человека.

Во втором параграфе «Внезнаниевые формы истины» рассматривается функционирование истины в процессе познания в формах, отличных от знания.

Формирование образа науки, основанной на опытном и/или рациональном знании, началось еще в ХV веке. Однако лишь в конце ХIХ века теоретическая физика, неевклидова геометрия и другие убедительные подтверждения относительной самостоятельности теории от эмпирии перевесили чашу весов в пользу автономной, наиболее эффективной схемы развития теории от гипотетического. Эта схема утвердила в науке два общеизвестных процесса – открытия и обоснования. В связи с этим попытаемся показать, что названным процессам соответствуют различные – внезнаниевые и знаниевые – познавательные формы, даже при истинности обеих.

Догадка, мнение, вера, в свою очередь, имеют отношение к процессу открытия, однако, характерной познавательной формой здесь является гипотеза.

Теоретизация и математизация современного частнонаучного знания привела к заметной автономии теории от эксперимента, к тому, что большинство теоретических схем науки конструируется не за счет прямой схематизации опыта, а методом трансляции уже созданных объектов. Последние могут быть почерпнуты из других разделов знания и соединены в новой «сетке», составляя содержание формирующейся гипотезы. Как элемент структуры научного познания, она образует исходную часть системы «гипотеза – законы – теория». При данном подходе к гипотезе важно установить, в какой степени она выражает объективную истинность.

Классифицируя гипотезы, А. Пуанкаре в первую очередь обращал внимание на их гносеологическую эффективность. Относя к гипотезам первой категории такие, которых невозможно избежать из-за их естественности и очевидности, ко второй – безразличные, которые никогда не представляют опасности, а чаще – полезны, к третьей – «обобщения в настоящем смысле слова», он замечает, что плодотворны даже те из числа гипотез последней категории, которые опровергаются. По Пуанкаре, поскольку гипотеза выдвигается обдуманно, с принятием в расчет всех известных факторов, постольку ее опровержение – редкость. «Если она не оправдывается, то это свидетельствует о чем-то неожиданном, необыкновенном; это значит, что предстоит найти нечто неизвестное, новое».

Однако гипотеза, занимая непосредственные подступы к научному знанию, обладает более высокой степенью истинностной вероятности, нежели, например, вера. Вера, по образному выражению Канта, это путеводная нить, которую субъекту дает идея; вера оказывает субъективное влияние на успех деятельности разума.

В современной науке существуют парадоксальные гносеологические ситуацию, когда «теоретические образы в целом ряде случаев имеют избыточное содержание, которое не может быть спроецировано на отражаемую ими объективную реальность и в то же время необходимо для адекватного описания этой реальности в рамках теории».

В частности, носителями такой избыточной информации являются абстрактные объекты, отражающие не только фрагменты реальности, но и способы их освоения человеком. По-видимому, всякое нетривиальное знание, будучи отражением не только наличной реальности, но и возможной, а также параметров субъекта, находясь в контексте более емкого знания, имеет также истинностные элементы.

Таким образом мы можем утверждать, что сводить истину к характеристике знания, значит видеть лишь одно ее измерение. Истина присутствует в познании множеством форм, проявляя тем самым многомерность как сущностную характеристику.

В третьем параграфе «Метафора как форма выражения истины в философском познании» отмечается важность для нашего исследования проблемы когнитивной нагруженности метафоры. В связи с этим мы должны найти ответы на вопросы: способна ли метафора выразить специфику философского отношения к миру, является ли она средством, отвечающим собственной природе философствования. Мы должны выяснить, является ли метафорическая форма необходимой для философских построений, или же, напротив, столь часто встречающиеся в философских текстах метафорические выражения являются безразличными к их глубинному содержанию и могут рассматриваться лишь в качестве иллюстраций для философских рассуждений. Нам необходимо ответить на вопрос принципиального характера: возможна ли философия как таковая, может ли быть создан какой-либо философский текст без использования метафор?

Ответы на данные вопросы мы можем получить, осуществив сопоставление важнейших черт философского знания, с одной стороны, и природы метафоры — с другой. В случае, если мы сможем показать, что философское отношение к миру в принципе не может быть выражено без помощи метафоры, может считаться выполненной основная задача данного параграфа — доказать, что метафора в философии не случайна, но является формой, выражающей истину философского познания мира.


загрузка...