Генезис и динамика поэтики марийского рассказа в контексте литератур народов Поволжья (26.10.2009)

Автор: Кудрявцева Раисия Алексеевна

В качестве основных факторов генезиса марийского рассказа можно выдвинуть следующие: общественные и общекультурные, связанные с просветительской идеологией и эстетикой рубежа ХIХ—ХХ веков и революционной эпохой начала ХХ века; народно-педагогические, соотносимые с просветительскими идеями; фольклорно-мифологические; литературные (влияние других, более ранних, чем рассказ, жанров марийской прозы и художественное «общение» писателей с русской и мировой классикой).

Параграфы данной главы освещают указанные аспекты генезиса и показывают, как на основе поэтики уже существовавшей системы жанров словесной культуры «вызревала» поэтика марийского рассказа.

В первом параграфе «Рассказ и поэтика фольклорных жанров» раскрыты проблемы фольклоризма марийского рассказа на этапе его формирования.

Письменные литературные жанры, в силу специфики условий их формирования, на протяжении всей первой трети ХХ века сохраняли фольклор как материал и инструмент творческого переосмысления действительности.

Фольклоризм первых марийских рассказов (до революции это были, главным образом, рассказы С. Чавайна; о формировании полноценного поколения марийских рассказчиков можно говорить только применительно к 1920-м годам), равно как и произведений первых поколений чувашских (И. Иванова, И. Юркина, Д. Демидова-Юлдаша, М. Юмана, Н. Шелеби, Н. Шубоссинни и др.) и мордовских писателей (Ф. Чеснокова, А. Мокшони, Ф. Завалишина, М. Куликовского, П. Глухова и др.), свидетельствовал о глубокой и подлинной народности их творчества, направленности его на демократического читателя. Влияние народного творчества просматривается в них на уровне темы, события (ситуаций, эпизодов), которое лежит в основе рассказа, и образа персонажа (жанрового ядра рассказа). Оно ощущается также в системе изобразительно-выразительных средств, принципов и приемов построения художественной формы.

Анализ первых рассказов Чавайна («По неглубокому снегу», «В лесу», «Йыланда», «Беглец») позволил диссертанту сделать вывод о том, что из различных типов фольклорных произведений (устных рассказов, легенд, преданий, сказок) писателем заимствованы темы, сюжетные мотивы, композиционно-стилевые приемы. Важными формами изображения героя и окружающего его мира в прозе Чавайна стали описание и психологический параллелизм, характерные именно для фольклорных произведений.

Рассказы характеризовались непосредственными фольклорными словесными вкраплениями. В них чаще всего встречается фольклорная реминисценция, связанная с известными народными песнями, реже – цитата (в основном пословицы и поговорки в речи героев) и трансформация народных изречений. Зачастую семантика образа (жизненная драма Чачавий в «Йыланде», беглеца в одноименном рассказе Чавайна), тема и идейный мир произведения («Беглец») проясняются именно через фольклорно-песенные реминисценции.

Стремление художников вырваться из фольклорной стихии проявлялось в домысливании характера героя и превращении его в живой образ, в отходе от присущих фольклорным образам заданности и схемы («Йыланда»), в переделке старинных народных песен и сочинении своих по аналогии с произведениями традиционной народной поэзии («Беглец»).

Примером творческого использования содержания и элементов жанровой структуры легенды является рассказ Чавайна «Йыланда» (1908). Писатель обращается к распространенному в моркинской стороне фольклорному материалу о Йыланде, который связан с эпохой монгольского нашествия и сюжетно перекликается с горномарийскими преданиями об Акпарсе, отличаясь от них только своей концовкой. Чавайн сохраняет фабулу легенды. Образ главного персонажа Йыланды строится большей частью сообразно фольклорной поэтике («односторонность, схематизм и условность», беглый пересказ содержания легенды, немотивированность поступков героя, условность его хронотопа). Но в рассказе есть попытки «усложнения» фольклорного образа русского царя Ивана Грозного (он виновник трагической гибели предводителя марийцев, одновременно представлен как царь, осознавший свою ошибку) и усиления доминанты его характера (его «грозности» и жестокости»). Этим еще больше, чем от легенд о Йыланде, отличается рассказ Чавайна от преданий об Акпарсе, где Иван Грозный предстает уважающим марийцев, часто одаривающим их подарками. В рассказе очевидно присутствие авторских оценок, авторского понимания истории. Воспроизведение содержания легендыересказ событий, ке, о чем подробно пишет К.К. Васинского народа, писательо оскорбляли русские начальники, , когда мар предваряется исторической справкой о пребывании марийцев под чужеземным игом.

Рассказы-легенды, рассказы, близкие к устному рассказу, запечатлевающие эпизоды из повседневной бытовой жизни марийцев, сохраняют свою актуальность и в 1920-е годы. Ярким примером активного взаимодействия устно-поэтических форм и литературно-художественной поэтики этого десятилетия можно считать рассказ Чавайна «Окавий». Событийная канва произведения свидетельствует о близости его композиции структуре мифа и сказки: жизнь главного героя Эрмака – это цепь тяжелых жизненных испытаний. Сравнительный анализ двух вариантов рассказа свидетельствуют об усложнении этого образа и авторских оценок (от образа стихийного бунтаря, полностью оправданного автором, – к образу рефлексирующего героя, понимающего смысл своих действий, к авторской позиции сочувствия), о снятии прямой фольклорной символики в образе старухи Шемеч. Свойственная фольклорной поэтике внешняя характеристика персонажа дополняется внутренней. Автор использует прием «внутренних жестов», который станет в рассказе 1920-х годов одним из важных средств психологизации повествования. Вместо образов-символов, образов-масок появляются живые образы-характеры.

Чавайн прибегает к приемам субъективации повествования, отдаляющим рассказ от фольклорного произведения. Один из них – авторское отступление, которое чаще всего дается в форме риторического или прямого обращения к кому-либо (героям или читателям). Эту форму авторского самовыражения диссертант связывает не с «открытой публицистичностью» (К.К. Васин), а с лиризмом как характерным стилем чавайновских рассказов. Одновременно созданию взволнованно-лирической интонации способствовали словесные образы, заимствованные из народной поэзии или создаваемые автором, как и прежде, по типу фольклорных. Но если в дореволюционных произведениях они использовались писателем, главным образом, в пейзажных зарисовках, то в 1920-е годы они начинают распространяться и на описания внешности героев, их внутренних движений.

Фольклорно-песенные цитаты, «вплетенные» в сюжетную канву рассказа, соответствуют жизненному положению героев и их внутренним переживаниям. Многофункциональными становятся пейзажные описания. В рассказе не только фольклорный прием психологического параллелизма (соположение состояния природы и человека), можно говорить о заметном расширении художественных функций пейзажа (эмоциональный фон действия, средство передачи «внутренней» жизни героя, пейзажное кольцевое обрамление в идейно-концептуальной функции).

На протяжении всей первой трети ХХ века в рассказе народов Поволжья фольклоризм особенно заметно проявлялся на уровне мотивной структуры. Именно фольклорная поэтика определяла общность мотивов в произведениях разных художников, разных десятилетий, разной родовой и жанровой формы. Подобное мотивное родство легко обнаруживается при сравнительно-сопоставительном анализе марийского и чувашского рассказа первой трети ХХ века и поэмы К. Иванова «Нарспи». В диссертации показано, как фольклорные мотивы в сюжете произведений вступают в комбинаторную связь с оригинальными (литературными) мотивами и все вместе «работают» на выражение авторской концепции. Конфигурация динамических мотивов (фольклорных и связанных с литературными традициями) образует в «Нарспи» фабулу; в свою очередь, фабульные мотивы, переплетаясь со свободными и образуя в единстве с ними сюжет поэмы, способствуют выражению авторской романтико-философской идеи о духовно свободной личности, борющейся за право на счастье по любви. В рассказах народов Поволжья актуальная для первой трети ХХ века проблема свободной женщины решалась с помощью похожего набора фольклорно-литературных мотивов, но в других вариациях и конфигурациях. Эволюция такого рассказа связана с тем, что известные из поэмы Иванова мотивы использовались в начале ХХ века, в эпоху актуализации просветительской идеологии, в рамках романтического или «наивно-реалистического» (сентиментального) повествования, а в 1920-е годы – в рамках реалистического произведения, с заострением внимания либо на психологическом, либо на социальном анализе жизни.

Итак, анализ марийского рассказа первой трети ХХ века в сопряжении с литературными памятниками Поволжья позволяет сделать вывод об актуальности в них художественной реконструкции жанровой поэтики фольклора. Отталкиваясь от фольклорных мотивов, образов (на персонажном и стилистическом уровнях), структуры фольклорных жанров, авторы рассказов закладывали основы литературно-художественного творчества, письменной марийской культуры. Фольклорные способы видения мира постепенно дополняются собственно литературными формами освоения жизни (лиризмом, образами-характерами, оригинальными тропами и т.д.).

Во втором параграфе «Рассказ и другие жанры малой прозы» характеризуется процесс «вызревания» жанровой поэтики рассказа через взаимодействие с другими жанрами малой прозы – публицистическими и художественно-публицистическими.

Историко-литературный контекст марийского рассказа на этапе вызревания его жанровой поэтики был представлен, главным образом, очерком, сценами, зарисовками (эскизами), этюдами, фельетонами (юморесками). Именно к ним тяготело большинство первых марийских литераторов из окружения С. Чавайна (В. Сави, П. Эмяш, А. Конаков, П. Глезденев, Ф. Егоров, Г. Эвайн, Икумарий, Чарламарий, Керебелякмарий, Сайгельде и др.), многим из которых так и не удалось вырваться из рамок художественно-публицистических жанров.

Из предшествовавших первым марийским рассказам прозаических произведений следует назвать зарисовки и сцены П. Ерусланова, объединенные общим названием «Короткие рассказы» (1892). Такие зарисовки и сцены, направленные на детского читателя и претендующие в авторском восприятии на жанровую поэтику рассказа, продолжали существовать и в начале ХХ века, но уже наряду с первыми марийскими рассказами. Таковы, например, короткие прозаические тексты Ўпымария, написанные в 1906—1909 годах и объединенные общим названием «Детские рассказы». Такое же общее название имеют короткие зарисовки и сцены Г. Эвайна (1914).

Все зарисовки и сцены Ерусланова, Упымария и Эвайна построены по законам устного рассказа. В них использовались характерные для него зачин и неожиданная, предельно убедительная концовка, рассчитанная на полное овладение вниманием слушателя. Характерная для устного рассказа быстрота действий и сжатость во времени передавались с помощью глаголов совершенного вида.

Между тем, общее название циклов зарисовок, включающее слово «рассказы», – это не только авторское желание, выдаваемое за действительность. На материале таких сцен-зарисовок, действительно, вызревала поэтика эпического произведения. Писатели учились выстраивать фабульные события, диалоги персонажей («Чавай и Шавай», «Загадываю загадку – угадай» Упымария). О приближении авторов зарисовок к поэтике рассказа свидетельствовали, прежде всего, образ повествователя, организующего повествование, и одна четко выстроенная, завершенная событийная линия.

Собственно, на грани поэтики зарисовки-сцены и рассказа находится и рассказ С. Чавайна «По неглубокому снегу» (1906), напечатанный в 1910 году в «Третьей марийской книге» и почти всеми марийскими исследователями (К. Васиным, А. Асылбаевым, А. Ивановым и др.) определяемый именно как рассказ. В нем дается зарисовка случая из бытовой жизни марийцев, причем, в центре внимания рассказчика (он является одновременно и фабульным героем) событие, сопряженное с маленькими радостями, удачей. В рассказе писатель представлен как тонкий наблюдатель и хороший фиксатор явлений жизни. Обращают на себя внимание динамизм событий, эмоциональная заостренность повествования, направленность его на адресата (заинтересованного слушателя). Облик героя-рассказчика очерчен пока лишь несколькими штрихами. Например, через детали сюжетного действия и диалога автор показывает понимание героем «языка» природы, умение в ней жить и некоторую беспомощность в «торговом» людском мире.

Наблюдается генетическая общность первых марийских рассказов и рассказов в литературах других народов Поволжья. Так, первый чувашский рассказ – «Хитрая кошка» С. Михайлова-Яндуша (написан в конце 1850-х годов) – тоже «держится» на одном бытовом событии, будто подсмотренном из народной жизни и рассказанном его очевидцем и прямым участником, с актуализацией нарративного начала, рассчитанного на заинтересованного народного слушателя («Я расскажу вам одну занятную историю»).

В марийском очерке, предварявшем рождение рассказа и сосуществовавшем с ним в художественном пространстве времени, была злободневная и общественно значимая проблематика; определяющая роль в организации текста принадлежала автору, который открыто репрезентировал свою основную идею. Очерки начала ХХ века В. Трофимова, Чарламария, Керебелякмария, Икумария рассказывали о ведении хозяйства, воспитании детей, правилах поведения в личном и общественном быту, давали практические советы. Повествователь выступал в них как бесстрастный наблюдатель, комментатор, объективный информатор или как персонаж, рассказывающий о собственных приключениях и переживаниях. Однако, в некоторой степени эти очерки приближены к рассказам. Их авторы пытались сделать повествование увлекательным не только за счет использования элементов фольклорной поэтики и разнообразных изобразительно-выразительных средств (в описаниях быта, природы), но и за счет введения элементов событийности (стилевая доминанта очерка – описательность), диалогов, вымышленных событий и вымышленных образов, в том числе и в роли повествователя (примета очерка – документальность), – они и позволяет говорить о вызревании в таких произведениях некоторых черт жанровой поэтики рассказа.

В определенной мере рождению рассказа способствовали также этюды, фельетоны и юморески. Так, в «Третью книгу для чтения» (1910) вошли познавательные по содержанию лирические этюды Чавайна, рисующие сезонные картины природы и жизнь человека в природе («Зима», «Осень», «Лето» «Весной», «Родник»), привычный крестьянский труд на земле («Сенокос», «Труд»). В них нет действия, соответственно внимание читателя сосредоточено не на событийной стороне текста, а на эмоциональном состоянии повествующего. Из средств создания эмоциональности повествования, присутствовавших в этюдах, рождается авторская субъективность лирического рассказа 1920-х годов, а публиковавшиеся в «Марийском календаре» фельетоны и юморески Чавайна («Зять учится молиться», «Богатый зять», «Положи») намечали комические ситуации и комические характеры юмористической прозы 1930-х годов.

Таким образом, жанровая поэтика марийского рассказа и других народов Поволжья вызревала во взаимодействии с иными жанровыми формами прозы (существовавшими до него и параллельно с ним): сценами и зарисовками, очерками, этюдами, фельетонами и юморесками. Уже в них были намечены событийность, образ повествователя, организующего повествование, диалог, четко выстроенная и завершенная фабула, однолинейный сюжет, вымышленные образы, формировались изобразительно-выразительные средства художественной речи.

В третьем параграфе «Рассказ и поэтика просветительского реализма» речь идет о роли просветительской эстетики в формировании жанра рассказа.

О влиянии просветительской художественной системы на дореволюционное творчество народов Поволжья писали многие ученые, исследовавшие особенности развития национальной прозы (В.Г. Родионов, В.Я. Сироткин, Ю.М. Артемьев, М. Х. Гайнуллин, М.С. Магдеев, Г. Хамит, М.Х. Хасанов, В.М. Макушкин, Г.С. Девяткин, Л.А. Тингаева и др.). В их работах обозначены некоторые общие признаки «просветительских» рассказов поволжских народов: «дидактико-воспитательная направленность основной идеи произведений, непременная морализаторская концовка, апелляция автора к совести и разумному началу в отношениях между людьми». «Экспериментальность» изображаемых обстоятельств и предельный дидактизм были свойственны не только марийским зарисовкам и очеркам Икумария, Чарламария, Керебелякмария, Эвайна, но и дореволюционным рассказам Чавайна, Ўпымария, Ф. Егорова,

«Просветительские» рассказы в национальных литературах имели и специфические черты. Так, отдельные чувашские рассказы исследователями характеризуются как притчеобразные, например, «Капризник» И. Иванова (1885), «Вред вина» (1906) и «Голодный год» (1906) Т. Семенова. Нам кажется, именно тяготение к притче, которое особенно усилится в художественном творчестве чувашей в 1920—1930-х годах, отличало их от марийских рассказчиков первой трети ХХ века, предпочитавших, в целом, прямые формы выражения дидактической идеи. В качестве примера можно привести простейшее сюжетостроение рассказов Ўпымария, работающее на основную этическую идею, и бесхитростный, почти наивный набор событий и героев. Авторская позиция настолько прозрачна и открыта, что можно говорить о том, что поэтику прозы писателя определяла публицистичность.

Элементы поэтики просветительского реализма, как и сама просветительская философия, остаются актуальными и в первые послеоктябрьские десятилетия ХХ века. Формы художественного воплощения дидактической идеи в рассказе народов Поволжья вытекали как из особенностей творческой индивидуальности писателя, так и из национальной специфики эстетического мышления народа, что легко подтверждается при сравнительном анализе «нравоучительных» рассказов классиков марийской и чувашской прозы послеоктябрьской эпохи – Шкетана «Отделяются» и Тхти «Алло, Окитаро, алло!». Они объединены авторской мыслью о том, как важно жить дружно, согласованно, сообща организовывая жизнь. Эта идея раскрывается в них через воспроизведение семейно-бытовых сцен, в них нет прямо выраженного социального содержания. Но через частные человеческие судьбы просвечивает в них жизнь нации, народа, общества, судьба культуры, национальных традиций, человеческая жизнь вообще. Обобщения подобного плана у Шкетана прямые и через образные картинки, что делает его рассказ близким к очерку, синтезом очерка (с усилением эффекта достоверности изображаемого и публицистического начала в содержании и форме) и юмористического рассказа (с яркими образами комических персонажей и динамичными комическими ситуациями). У Тхти обобщения основаны на иносказании, аллегории, что превращает его произведение в рассказ-притчу, в котором усилено общечеловеческое, философское начало. Если дидактизм Шкетана прямой, то у Тхти он открывается через соотношение и сопряжение внешних действий и внутренних движений, представленных в рассказе, чему в полной мере соответствует его монтажная композиция. Принципом композиции в рассказе марийского писателя является противопоставление «старое / новое» («раньше / сейчас»), пронизывающее всю структуру произведения.

У обоих писателей есть игра. У Шкетана – игра комическими ситуациями «бытовой определенности» (И.П. Карпов), комический эффект создается не только их содержанием, но и характером сопряжения их в общей цепи ситуаций. В результате в рассказе соединяются драматическое (вытекающее из рассуждений об отходе от важных народных традиций) и комическое повествование. У Тхти – игра приемами, героями, ситуациями, словом; источник игры – в трагизме положения Тхти как человека и писателя, умного и талантливого, но не понятого и не признанного современниками – властями, критиками и художниками. В этих условиях игра становится средством сопротивления жизненным трудностям, средством спасения от творческого тупика, что будет наблюдаться и в рассказах Шкетана, но уже в 1930-х годах.

Трансляция просветительских идей в марийском рассказе была связана и с художественной реконструкцией нравственного опыта народа, его педагогики и философии. Особым вниманием к традиционным представлениям народа о «нормах жизни» человека в обществе, природе, семье отличались рассказы 1920-х годов Я. Элексейна («Березовый короб», «Петр, живущий на краю оврага» и др.). Основу авторского понимания жизни и людей, концептуальную основу характеров персонажей в его рассказах составляют такие нравственные ценности марийского народа, как трудолюбие, воля, выдержка, стыд перед сородичами и др.

Итак, в марийской литературе, вслед за татарской и чувашской, в первой трети ХХ века под влиянием поэтики просветительского реализма возникает «нравоучительный» («дидактический») рассказ, жанровыми признаками которого были дидактико-воспитательная направленность основной идеи произведения и некоторая «экспериментальность» изображаемых обстоятельств. В марийской литературе доминирующее место занимали очерковый рассказ (с публицистической формой выражения дидактической идеи) и «рассказ-характер» (с акцентированием внимания на этнонравственной составляющей личности и поведения персонажа, для чего активно привлекался материал марийской народной педагогики).

В четвертом параграфе «Рассказ и поэтика русской литературы» речь идет о таком типе литературного генезиса марийского рассказа, как творческая переработка художественного опыта русского народа.

В рамках данного аспекта генезиса можно обозначить два типа художественного диалога, которые так или иначе влияли на вызревание жанрового мышления рассказа. Первый тип – это создание «вторичных текстов», то есть прямых переложений и переводов произведений русских писателей на марийский язык (короткие рассказы П. Ерусланова конца ХIХ века с подзаголовками «Из Л. Толстого», «Из К. Ушинского»; детские рассказы С. Чавайна начала ХХ века «Егор из артели», «Как Выльып пошел учиться в школу» и «Отец и его сыновья» с аналогичными подзаголовками). Второй тип – преемственные связи между произведениями русских и марийских писателей на уровне тематики, проблематики, мотивной структуры, образов, системы художественных средств.

Сами писатели указывали на преобладающую роль русской поэзии в их творческом становлении и, в целом, оформлении марийского рассказа. Так, Чавайн, говоря о казанском (семинарском) периоде своей жизни, среди своих литературных пристрастий называл Пушкина, Никитина, Кольцова, Лермонтова. Русская поэзия, наряду с другими факторами, – источник лиризма и импульс для обращения к поэтическому интертексту (стихотворным вкраплениям) его ранней прозы («Беглец», «В лесу», «Зимний праздник», «Йыланда»). Смешение прозаического и стихотворного текста – это характерное свойство марийского рассказа на этапе его формирования.

Не без влияния русской классики написан рассказ Чавайна «Беглец» (1908), в котором лирически окрашенная фабульная история, связанная с главным героем, также дана в стихотворной форме, как в поэме. По мнению диссертанта, Чавайн опирался в нем на распространенный в русской и мировой культуре «бродячий сюжет», известный ему из произведений любимых им русских поэтов – поэм Пушкина «Тазит» и Лермонтова «Беглец», в которых изображены одинокие, драматические судьбы героев, вынужденно бежавших от общества. Вынужденное одиночество и у чавайновского героя, бежавшего из тюрьмы и скрывающегося в лесу. Во всех трех произведениях акцент сделан на драматизме внешнего положения и внутреннего состояния героев. Герои Пушкина и Чавайна, с одной стороны, осознают тяжесть одиночества, с другой стороны, свободны от тягот чуждого им общества. В характере обоих персонажей заложен протест – стихийно-гуманистический у пушкинского Тазита и иступленно-стихийный у чавайновского беглеца, выступившего против жестоких законов жизни, которые поддерживали социальное неравенство. Беглец Чавайна – персонаж, аккумулировавший в себе исторические переживания марийского народа, испытавшего двойное унижение и давление. В эпоху раскрепощения духа и пробуждения национального самосознания народа писатель увидел в стихийном протесте глубокий социальный смысл, желание народа защищать свои права.

Итак, жанровая поэтика марийского рассказа через русскую литературу обогатилась отдельными мотивами (одиночества, протеста), «бродячими сюжетами» (беглеца), персонажными типами, осмысленными и переработанными в соответствии с условиями социально-исторического и национального миробытия и мироощущения народа, с помощью поэтических средств лиризации, реминисценции и т.д.

Пятый параграф «Факторы художественной организации текста» посвящен проблемам формирования художественности в жанровой структуре рассказа.

Прозаические произведения первых марийских писателей (П. Ерусланова «Как вор помог поймать себя», С. Чавайна «По неглубокому снегу», «В лесу», «Зимний праздник», Ф. Егорова «Сирота» и др.) содержали такие приметы художественности, как эффект авторского присутствия (элементы авторской субъективности) в характеристиках и описаниях, диалоги. В рассказе Чавайна «В лесу» есть ролевая функция повествователя, сочувствующего и сопереживающего героям, оценивающего их положение, судьбу. Его отношение репрезентируется с помощью лексических и ритмических повторов, прямых обращений к героям с использованием их имен в притяжательной форме – своеобразной формы эмоционального сближения повествователя и героя («Ой, Чазиэм, Озиэм!»). Субъективно окрашенные описания были характерны и для ранних чувашских и мордовских рассказов.

Можно говорить и об обогащении композиционного рисунка рассказов. Так, композиционным принципом лирического рассказа-этюда «Родник» Чавайна становится сравнение родника с человеком доброй души, сохраняющееся до самой его концовки. Приметой художественности в этом произведении является и символизация центрального образа рассказа (родник как символ добра и родины).

Для возникновения художественного произведения, как отмечает В.И. Тюпа, необходимы «овладение эпизодическим упорядочением материала (сюжетностью) как событийно-исторической формой мышления» и «выработка композиционных форм монологической и диалогической дискурсивной речи». Формирование такой «художественной структурности» показано в диссертации на примере рассказа Т. Ефремова «Большая Шигак-Сола» (1929). Однолинейный (характерный для рассказа) сюжет выстроен в нем на основе логически связанных между собой эпизодов и чередования монологической (речь повествователя) и диалогической речи (разговор героя-повествователя с жителями деревни). Из первых эпизодов высвечивается обобщенный образ деревенского жителя-марийца, с исторически сложившимися противоречивыми чертами характера: крепкая привязанность к традиционному быту и боязнь нового, простота и закрытость, прагматизм и неуверенность в себе. Именно обобщенный «деревенский люд» и фабульный персонаж-нарратор, организующий повествование, становятся центральными сюжетообразующими персонажами. Последующие эпизоды (рассуждение повествователя о противоречивости людей и растлевающей роли денег; полукомические по своей эмоционально-модальной природе диалоги; последний эпизод, в котором заключен главный и непростой вопрос повествователя, «манифестирующий» кругозор «вненаходимого» автора) открывают ненормальное «перерождение» народа.


загрузка...