Осетинская русскоязычная литература: генезис и становление (26.07.2010)

Автор: Хугаев Ирлан Сергеевич

13. То же относится к основному вектору развития языка и стиля: лексика ОРЯЛ расширяется за счет словарного состава, сопутствующего развитию капиталистических отношений, политических процессов, социальных феноменов и явлений городской жизни, русского просторечия и групповых и профессиональных «диалектов» (как, например, язык рабочих).

14. Но, с другой стороны, русский язык Туганова и Цаголова, уже далеко ушедший от первых русскоязычных этнографических очерков, значительно адаптировался и приноровился к национальному выражению и выражению национального, – в то время как для художественного изображения драматических явлений национальной жизни Коста, например, предпочитал обращаться к осетинскому языку.

15. Хотя в сферу национального врываются разнообразные реминисценции современности, вплоть до криминального сленга (Туганов), они не вредят реалистическому воспроизведению горской стихии, психологизму и пластике.

16. Изобразительность и эмоционально-логическая мотивация Туганова и Цаголова гораздо свободнее и точней, чем у всех (включая Коста) предшественников; в виду большей демократичности и натуралистичности языка их мотивы и положения более ассоциативны с нашей современностью – в известном смысле аналогичным по политическому содержанию рубежом XX и XXI веков.

17. Последнее особенно очевидно в части сатирического отражения действительности, которому уже вполне подвержен, в силу урбанизации и капитализации, национальный осетинский мир. Здесь кроются этические и моральные основания (которых не было, или было не достаточно, у Канукова и Хетагурова) для осмеяния «горской удали» (Туганов), пародийной стилизации национального акцента и сатиры на осетинского интеллигента (Цаголов).

18. Развивается и обогащается жанровое содержание ОРЯЛ: Туганов двинул вперед драматургию (первая урбанистическая социальная драма «Параллели», абстрактно-этическая стихотворная драма «Пьеса без заглавия», национальная псевдо-историческая драма «Дигор-Хабан»); и оба – и Туганов, и Цаголов – предприняли решительные опыты в крупных эпических формах как на горском материале («Батоноко Тембот» Туганова, «Как бунтовал Гуго» и «Абреки» Цаголова), так и на «урбанистическом», социальном материале («Записки репортера», «Город Мутноводск» и «В Болотинске» Цаголова).

Характерно, что эти повести и романы остались незавершенными, но важно, что опыты предприняты; иногда в литературном процессе значение незавершенных произведений более велико, чем завершенных и изданных в свое время, – поскольку незавершенное оставляет вопросы открытыми и приглашает к их решению уже многих других художников: полноценные и, наконец, композиционно законченные повести и романы будут созданы во второй половине 20-х годов («Зелимхан» и «Гага-аул» Дз. Гатуева и «Брат на брата» А. Цаликова).

На последнем из рассмотренных здесь этапов в ОРЯЛ входит новая плеяда писателей, судьбы которых также крепко связаны с социальными и политическими коллизиями, имевшими место в СССР в 20-30-е годы: А.Т. Цаликов (1882-1928), Дз.А. Гатуев (1892-1938), Г.Б. Дзасохов (1888-1918), Е.Ц. Бритаев (1881-1923), А.Б. Коцоев (1872-1944), Г.Г. Малиев (1886-1937), А.З. Кубалов (1871-1937), Ц.С. Гадиев (1882-1931).

Помимо достижений в публицистике, лирике и малой эпической форме начало XX века ознаменовалось в ОРЯЛ первой исторической драмой – «Хазби» (1907) Е. Бритаева, первыми поэтическими интерпретациями Нартовского эпоса: «Герои-нарты» (1906) А. Кубалова; расширением переводной художественной литературы (в том числе уже и произведений западноевропейских писателей – Андерсена, Шиллера, Байрона) и становлением научной литературной критики в творчестве Г. Б. Дзасохова, Ц.С. Гадиева, Г.Г. Малиева, А.З. Кубалова, А. С. Гулуева, А. Тибилова, Г.Т. Баракова, С.У. Косирати, Б.А. Алборова, Нигера (И.В. Джанаева) и др.

Последнее симптоматично: возникновение регулярной критики, как органа литературного самосознания, всегда свидетельствует о переходе литературы в новое профессиональное и процессуальное качество. Львиная доля литературно-критических работ посвящена литературе на осетинском языке, но львиная же доля этой критики представляет собой русскоязычный текст и является отныне неотъемлемой частью как ОРЯЛ, так и ОЛ, – и одним из важнейших факторов эволюции ЛО в целом.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

В заключении сжато продублирован алгоритм исследования и подведены главные итоги работы. Здесь оно может быть резюмировано следующим образом.

Формирование культурно-исторических предпосылок генезиса и исторического бытия ОРЯЛ приводит к актуализации и активации ее внутренних и внешних источников, в результате чего возникают первые тексты младописьменной и транслингвальной осетинской литературы, которая в значительной мере в силу именно младописьменности (обязывающей литературу к форсированному темпу развития) и транслингвизма (определяющего положительное и непосредственное влияние классики, русского образца) скоро достигает определенного уровня зрелости, позволяющего констатировать факт ее становления.

Основными параметрами, в которых фиксируется момент становления ОРЯЛ, являются 1) заполнение «жанровой сетки», 2) возникновение ОЛ (принципиально с категориально-логической точки зрения, 3) зарождение регулярной литературной критики как органа литературного самосознания, 4) преодоление «младописьменных комплексов», 5) ликвидация методологического отставания от литературы метрополии.

По исчерпании процессуальной (исторической) части ОРЯЛ в заданном хронотопе, мы сформулировали основные выводы с фиксацией исследованного явления по общим теоретическим параметрам (отраженным в критериях периодизации).

С традиционной социологической точки зрения это период по преимуществу «дворянской» литературы. Социологический подход, учитывающий события и процессы общественной важности, допускает применение к материалу ОРЯЛ теории трехэтапной градации литературного развития вообще, – в соответствии с наличием трех условных социальных «этажей»: дворянский – разночинский – пролетарский периоды. Хотя указание хронологического первенства в осетинской литературе «господствующих сословий» есть у других исследователей (Б.В. Корзун) и других исследователей, мы бы не ссылались на них в силу известной идеологической мотивации их выводов; но факт остается фактом.

Конечно, для Осетии не так важно происхождение горца, как факт его вхождения – в тот или иной момент и в силу тех или иных обстоятельств – в класс горской интеллигенции (младописьменность вообще имеет свойство скрадывать различия в общественных и эстетических взглядах представителей различных сословий). Но указанные обстоятельства – ибо всегда работает система объективных льгот – таковы, что все осетинские писатели-интеллигенты первой волны так или иначе относились к «сильным» фамилиям, имевшим (или могшим иметь) дворянские привилегии. И Тхостов, и Кундухов, и Кануков, и Хетагуров, и Туганов (мы не упоминаем менее заметные фигуры ОРЯЛ) смотрели на многие вопросы народного просвещения, нравственности и этики с позиции личной дворянской и аристократической ответственности.

Другое дело, что форсированный темп демократизации «субъекта» литературного процесса в Осетии делает указанную градацию менее явной: дворянская, разночинская и пролетарская волны интеллигенции следуют одна за другой в минимальной дистанции, почти накрывают друг друга, так, что на каждом отдельном отрезке времени можно говорить только о частичном преобладании представителей того или иного сословия. Заметим, что наиболее яркие представители последнего из рассмотренных в работе этапов принадлежат к разным сословиям: Туганов – алдар, Цаголов – разночинец, Коцоев – крестьянин.

С точки зрения общественной функции и позиции – это период просветительской ОРЯЛ. Она обязана своим зарождением просветительскому «взрыву» в Западной Европе и существует по поводу и в архетипах западно-европейской просветительской концепции: так или иначе вся литературная продукция этого периода направлена на утверждение в Осетии гуманистических ценностей европейского толка и мировоззрения, утвердившегося в эпоху и в системе Просвещения.

ОРЯЛ рассмотренного периода является во многих отношениях образцом если не качества, но отношения к подлинно просветительскому творчеству. Это касается, в частности, и жанровой системы (об этом ниже), проблематики и пафоса: общее убеждение представителей ОРЯЛ в том, что литература – это орудие борьбы, средство совершенствования общества и человека, а не самоцель в каком-либо смысле, что главное здесь не красота, а польза.

С учетом скоротечности культурных процессов, характеризующих младописьменность, естественно, что знамена и лозунги Просвещения подхватили революционные политические силы. Русские революции 1905, 1907 и 1917 годов были уже в известном смысле и осетинскими, поскольку большая часть национальной интеллигенции нового поколения сознательно играла в них активную роль, видя в этом логическое и практическое продолжение дела первых осетинских просветителей (Коста прежде всего), – так же, как в Европе Робеспьеры и Мараты видели себя наследниками Вольтера, а в России Рылеевы и Пестели – наследниками Радищева. Апофеоз Просвещения для осетинского народа и его исторического сознания – это революция: осетинское просвещение скоро переходит в революционную пропаганду. Среди горских народов осетины первыми перевели на свой язык «Манифест Коммунистической партии» (Б. Туганов, 1904) и «Марсельезу» (Е. Бритаев, 10-е гг.), а к 20-м годам в Осетии было известно уже несколько вариантов перевода «Интернационала» (К. Бутаев, А. Кочиев, А. Гулуев)

С точки зрения направления-метода это период преобладания реалистического метода, предполагающегося преимущественными просветительскими целями. Младописьменная литература обречена начинать с реализма, но это своего рода стихийный реализм, обусловленный необходимостью решения этнографических (описательно-фактографических), публицистических и этнокритических (борьба с пережитками прошлого) задач.

Младописьменная горская литература, казалось бы, не знает стадии классицизма в привычном нам смысле: классика для нее – литература метрополии, данная единовременно во всем своем многообразии и богатстве (причина относительной синкретической природы осетинской литературной методологии). Однако контекст общеевропейского литературного развития обязывает ввести условную и чисто теоретическую поправку: если западноевропейский классицизм есть следование античному образцу, а русский классицизм – следование западноевропейскому, то первые опыты ОРЯЛ, характерные своим подражательством и ученичеством (этап исключительного русскоязычия ОЛ), тоже есть ее «классицизм». Экспоненциальный «рост» литературы очевиден в масштабе больших эпох: западноевропейскую литературу отделяют от ее образца полтора тысячелетия, русскую – два столетия (т.е., эти литературы опирались на прошлые методологии), а образец подражания осетинской литературы существовал практически синхронно ее развитию.

По мере обретения независимости от схемы этнографического очерка, в художественных формах (в т.ч. и лирике) набирают силу прежде всего революционно-романтические, с некоторым отставанием – социально-критические и, наконец, социалистические тенденции: в полном соответствии с тем, как сознание литературного героя тяготеет от инстинктивного протеста и мятежа («абречество») – к методичному и «научному» решению исторической коллизии (революция).

С точки зрения жанрово-родовой доминанты – это период преобладания малой этнографической, художественно-этнографической и художественной прозаической формы (очерк, рассказ) и публицистической статьи.

Следует еще раз указать на то принципиальное обстоятельство, что ОРЯЛ начиналась с элементарного этнографического текста (корреспонденции С. Жускаева); что даже при том, что «удельный вес» чистой этнографии в ОРЯЛ обнаруживает тенденцию к постепенному убыванию (ибо младописьменным литературам характерно и скорое заполнение «жанровой сетки»), – в рамках рассмотренного периода нет ни одного осетинского русскоязычного автора, который бы не работал в этом литературном жанре; что, наконец, даже собственно художественные произведения ОРЯЛ для внешнего (осетинскому) сознания и взгляда имеют этнографическое (познавательное) значение: осетинский русскоязычный писатель объективно начинал как корреспондент цивилизационной метрополии, агент европейской культуры в усваиваемой этнической среде.

Что касается развития родов и жанров (на фоне доминирующей этнографии), то его можно резюмировать следующим образом. В 60-80-е годы этнографический очерк заложил основы жанрам художественной прозы (эпос малой формы, некоторое исключение из которого составляет историко-биографическая хроника Кундухова); в 80-90-е годы Кануков и Хетагуров (практически одновременно, но при этом не зная друг друга) расширили родовую парадигму ОРЯЛ лирическими образцами, а Хетагуров создал и первые лироэпические и драматические произведения; наконец, Туганов и Цаголов в начале XX века предприняли решительные опыты в жанрах крупного эпоса.

С точки зрения уровня, меры и функции субстратного компоненты – это период преимущественного выражения субстрата на уровне материала и темы текста (произведения и литературы в целом). На этом этапе ОРЯЛ представляет еще достаточно ярко выраженный билингвистический текст, при котором интерференция редко достигает смысловых и, тем более, стилистических уровней. Отдельные явления проникновения субстрата на уровень проблематики, пафоса и стиля (Хетагуров, Туганов, Цаголов) не столько типичны, сколько имеют значение симптома.

Утвердившийся к рубежу веков билингвизм ЛО требует резюмирования динамики ОРЯЛ с точки зрения соотношения русскоязычной и «осетиноязычной» традиций: это период, в рамках которого «чистое» русскоязычие или «стихийный» транслингвизм (Жускаев, Тхостов, Кундухов, Кануков) сменяется двуязычием представителей ОРЯЛ (Хетагуров, Кубалов и др.), после чего «осетиноязычная» и русскоязычная литературные традиции в рамках индивидуального творчества начинают расходиться: Туганов и Цаголов могли и писали на родном языке, но широкую известность получили именно как русскоязычные осетинские писатели (неполный транслингвизм). Впредь при билингвизме ЛО мы не найдем в строгом смысле двуязычных осетинских писателей.

III. СПИСОК ПУБЛИКАЦИЙ ПО ТЕМЕ ДИССЕРТАЦИОННОГО ИССЛЕДОВАНИЯ

Монография

Генезис и развитие русскоязычной осетинской литературы. – Владикавказ: Ир, 2008. – 559 с.

Статьи и доклады

1. Возвращение Гайто. (О творчестве Гайто Газданова) // Дарьял, 1992, № 1. – С. 177-190.

2. Осанна грядущему: жизнь и творчество Хаджи-Мурата Мугуева // Дарьял, 1994, № 3. – С. 122-140.

3. Человек и война в историческом романе Х.-М. Мугуева «Буйный Терек» // Ираф, 1995, № 4. (осет.) – С. 170-180.

4. Мюридизм и декабризм Х.-М. Мугуева // Мах дуг, 1995, № 9. (осет.) – С. 133-138.

5. Дальше на Восток: к проблемам поэтики и стиля Дзахо Гатуева // Дарьял, 1997, № 4. – С. 112-129.

6. Некоторые вопросы поэтики Дзахо Гатуева // Ираф, 1997, № 3. (осет.) – С. 153-159.

7. Неизвестный Мугуев, или «Свет погасшей звезды» // Дарьял, 1999, № 2. – С. 176-185.


загрузка...