Феномен «разноверия» в творчестве Н.С.Лескова (26.07.2010)

Автор: Ильинская Татьяна Борисовна

Проследить за тем, какое освещение и истолкование получали в публицистике и художественном творчестве Лескова крупные религиозные движения его времени, привлекавшие особо пристальное внимание писателя (старообрядчество, скопчество, хлыстовство, духоборчество, молоканство, штундизм, пашковство, толстовство).

Метод исследования вбирает в себя достижения сравнительно-исторического, структурно-типологического и – в отдельных случаях – мотивного анализа (Б.Гаспаров) и может быть определен как системный. Осмысление мотивов и образов лесковского разноверия учитывает прежде всего проблемно-тематический аспект его творчества, а также лесковскую аксиологию, эмоциональный строй и особенности поэтики его очерков, повестей и рассказов.

Положения, выносимые на защиту:

1. Разноверие у Лескова, являющееся одной из доминантных и уникальных черт его художественного мира, раскрывается как система сюжетов, в которой различные религиозные движения существуют во взаимосвязях, пересечениях и соположениях, что позволяет писателю воссоздать человека в его отношении к религиозному разномыслию.

2. Целостность мира русского религиозного разномыслия создается у Лескова благодаря пронизывающим «расколосектантские» тексты общим мотивам, среди которых доминирующее значение имеют мотив аполитичности отечественных внецерковных движений, мотив религиозного невежества, мотив поисков истинной христианской жизни, мотив брака и – шире – сектантского решения проблемы пола.

3. В основе лесковской концепции расколосектантства лежит социальная типология разных вероисповеданий, согласно которой между ересями «мужичьего» и «барственного измышления», помимо сил отталкивания, действуют и силы притяжения в форме отказа тех и других от традиционной обрядовости и обращения к Евангелию. Близость религиозных устремлений «верхов» и «низов» находит выражение в лесковской метафорике, носящей оксюморонный характер («великосветский раскол», «салонная христовщина», «великосветские штундисты», «пашковское согласие»).

4. Мир лесковского расколосектантства представляет собой антиномическое единство, в котором автор отражает сложность каждого конфессионального явления (разноверие как «рознь» и, напротив, как путь «обновления духа народного»), что позволяет уточнить и дополнить наблюдение А.Эткинда о лесковском совмещении двух противоположных реакций высокой культуры на народное сектантство – как апологетической, так и негативной.

5. Сосредоточенность Лескова на религиозно-этических вопросах приводит к тому, что центральная в его творчестве категория праведности не ограничивается областью православия, но при этом исключительный интерес проявляется к «высокохристианским» разновидностям «нововерия» (штундизму, духоборчеству, толстовству на первом этапе его развития) и оставляет без внимания далекие от «практического христианства» ветви религиозного разномыслия (скопчество, хлыстовство, странничество-бегунство).

6. По Лескову, русское сектантство по-своему выражает народные искания праведности, поэтому несогласие писателя с представлением о западных корнях отечественного рационалистического сектантства находит преломление в переплетении фольклорных и сектантских мотивов его творчества: обращение к традиции народной сатирической сказки становится художественным исследованием первопричин штундизма, а образ фольклорного дурака возникает в итоге лесковских размышлений о природе духоборчества.

Научная новизна нашей работы заключается в следующем.

Впервые в сопоставительно-типологическом и хронологическом плане рассмотрены воссозданные Лесковым религиозно-этические течения. Этот вводимый в отечественную лесковиану подход позволяет по-новому осмыслить лесковский художественный мир, уточнить соотношение индивидуального и социального в лесковском конфессиональном сознании.

Впервые удалось раскрыть структуру и смысл лесковского понятия "русское разноверие" и показать его роль как уникального наблюдения и средства художественного исследования взаимосвязи различных отечественных религиозных течений второй половины XIX века, что внесло в русскую литературу то новое освещение народной жизни, которое позволяет увидеть человека в его сложном, порой противоречивом отношении к религиозному разномыслию.

Вводятся в научный обиход неизвестные ранее факты, дающие более полное представление о формировании лесковского интереса к многообразию вероисповеданий (противомолоканская проповедь гимназического законоучителя Лескова Евфимия Остромысленского; письма толстовцев, хранящиеся в РГАЛИ, использованные писателем в работе над повестью «Полунощники»).

Получены более полные представления о Лескове-мистике, авторе «Белого орла» и «Александрита»: обнаруженная нами в газете «День» (1889. № 431. 18 августа) статья «Странный случай при смерти Дудышкина» становится тем фоном, на котором делается понятным отрицательное отношение писателя к русским мистическим сектам.

Получен еще один важный аргумент против точки зрения о «вынужденном» характере финала «Запечатленного ангела», который часто до сих пор трактуется как уступка Каткову. Благодаря целостному рассмотрению всего круга расколосектантских занятий писателя удалось увидеть, как расколовед и публицист в Лескове предвосхитили художника.

Благодаря другой обнаруженной нами неизвестной статье Лескова «О дурацких обычаях « («День». 1889. № 417. 2 августа) удалось расширить представление о близости религиозно-этических идей Толстого и Лескова.

Это обеспечивает практическую значимость диссертации. Проделанный анализ и полученные выводы могут использоваться в вузовском преподавании и в практике средней школы, а также при подготовке комментариев к религиозной публицистике и художественным произведениям Лескова.

Апробация исследования. Основные положения диссертации изложены в опубликованных статьях, тезисах, комментариях к ряду томов Полного собрания сочинений Лескова и докладах, сделанных на научных конференциях в Орле и Петербурге, в спецкурсе, прочитанном в Крестьянском государственном университете имени Кирилла и Мефодия.

Текст диссертации состоит из введения, трех глав, заключения, библиографического списка и содержит 370 страниц.

Во введении обосновывается выбор темы, научный подход, дается краткий анализ научной литературы по вопросу, излагаются принципы построения исследования.

В первой главе «Источники темы разноверия» содержится анализ основных аспектов лесковской категории разноверия и смежных понятий, таких как «русская рознь», «движения религиозной мысли», «разноверные разнотолки» и др.

Данная глава содержит два раздела, имеющие характер лингвистического, биографического и исторического комментария к теме. Первый из них – «Терминология» – посвящен проблеме лексического воплощения мотивов и образов религиозного разномыслия в лесковских текстах.

Лесков, с его стремлением к смысловой точности, оказавшись в самом начале своего литературного (и чиновничьего) поприща в положении «расколоведа», столкнулся с необходимостью освоить определенную терминологию. Тяготея к научному подходу в этой области, писатель изучает крупнейшие богословские и публицистические труды о расколе и сектах, результатом чего становится выработка собственной концепции разноверия и достаточно свободное использование сектоведческой терминологии, смысловая и эстетическая недостаточность которой обусловливает обращение писателя к редким, в частности, народным, речениям и в создании собственных слов, появляющихся не только в художественных, но и публицистических произведениях писателя. Самым сложным из расколоведческих понятий у Лескова, безусловно, является слово «ересь», которое, в силу церковно-исторических занятий писателя и его цензурных невзгод, приобрело, наконец, ярко положительные коннотации. Контраст между христианским идеалом и его искаженным отражением в российской жизни также побуждал Лескова видеть позитивные смыслы в «звании» еретика; поэтому лесковский автопортрет «ересиарха» имеет как шутливые, так и драматические составляющие.

Среди малоупотребительной в ту эпоху конфессиональной лексики Лескова привлекают как книжные слова («разноверие», «диссидент»), так и народные, вплоть до диалектных («сталовер», т.е. старовер, «табачник», «щепотник» – о «никонинах»). Особый случай в лесковских текстах представляют собой слова, образованные по принципу народной этимологии: «тунеяд» (униат), «язовитское» (соединение «иезуит» и «язвить»). Внимание к народному словотворчеству в религиозной сфере проявляется в профанных искажениях богословской лексики. Так появляются следующие обозначения вероисповеданий: «лютеранец», «протестантист», «люторь», «реформатор». Наряду с комически окрашенной «религиозной» лексикой, у писателя имеется группа «конфессиональных» неологизмов, вызванных к жизни лесковским стремлением по-своему осмыслить вопросы веры. Среди «лесковизмов», вобравших «внутрь себя свой эпитет» (А.В.Чичерин), можно отнести такие «конфессиональные» окказионализмы, как «взаимоверие», «разнобытие по вере». «Смыкая в одно слово два не смыкавшихся прежде слова» (А.В.Чичерин), Лесков по словообразовательным моделям слов «староверие» и «единоверие» создает другие слова, объединенные тематически: разноверие, нововерие, чужеверие, взаимоверие, тайноверие.

Таким образом, между авторскими неологизмами, и «вырытыми из народных захолустий» редкими речениями, и словами широко употребительными возникают, в силу их созвучия, и определенные смысловые притяжения.

Второй раздел «Лесковский опыт разноверия» имеет целью собрать и проанализировать биографические источники темы разноверия у Лескова. В этом разделе представляется оправданным хроникально-тематический подход, позволяющий увидеть становление и эволюцию Лескова-расколоведа и Лескова-«ересиарха», а также проследить биографические импульсы явлений разноверия в лесковском творчестве.

Доступные нам сведения о детстве Лескова позволяют сделать вывод о том, что религиозная атмосфера, в которой проходили первые годы будущего писателя, обладала значительной «разностью потенциалов» между обрядовой верой и напряженной внутренней жизнью во Христе, между простонародной религиозностью и верой людей образованных.

Рассмотрение значения орловского «краевого фактора» (Горелов) позволяет сделать вывод, что лесковское внимание к расколосектантству не было чисто умозрительным по своему происхождению. Конфессиональная пестрота Орла, отмеченная во многих трудах по расколосектантству, явилась той почвой, на которой развился лесковский интерес к «вопросам веры» . Однако это был не отвлеченный интерес, не детское тяготение к обаянию «тайной веры», а солидарность с «религиозными разномысленниками» – всё это предопределяло последующую лесковскую позицию «против течений». Среди собранных нами сведений особое значение имеет не встречавшийся в лесковедении материал относительно противосектантской деятельности орловского священника Евфимия Остромысленского, которого Лесков называл «мой превосходный законоучитель». Евфимий Остромысленский, друг отца будущего писателя, написал ряд брошюр, посвященных своей полемике с молоканами и истории молоканского движения в Орловской епархии. Анализ миссионерских принципов отца Евфимия позволил сделать вывод, что этот священник, общение с которым было для Лескова определяющим, ставший прототипом «добрых батюшек» в «Звере» и «Пугале», предопределил во многом и отношение писателя к иноверцам. Начала веротерпимости, проявляющиеся в таких лесковских героях, как Памва, Кириак, архиерей в рассказе «На краю света», были заложены Евфимием Остромысленским, который был не только гимназическим законоучителем будущего писателя, но и человеком, вхожим в дом Лесковых.

Анализ рассмотренного материала позволяет сделать вывод, что отстаиваемая Лесковым позиция веротерпимости, признания права личности и сообщества на духовную свободу, питалась орловскими впечатлениями: присущая Орлу многоконфессиональность и церковно-правительственные гонения за веру были той почвой, на которой развился интерес писателя к «вопросам веры» и убеждение в необходимости свободы веры.

Богатая география лесковской судьбы, развернувшей перед писателем «Русь <…> от Черного моря до Белого и от Брод до Красного Яру», благоприятствовала накоплению впечатлений религиозного разнообразия. Для лесковского интереса к разноверию большое значение имели жизнь на Украине и коммерческая служба в торговой компании, «имевшей дела по всему Поволжью от Астрахани до Рыбинска». Проведенные на Украине годы давали возможность задуматься над христианскими конфессиями (католики, униаты), еврейской набожностью, миссионерством светских дам (и - шире - особенностями женской религиозности, порой вызывавшей глубокий скепсис у Лескова). Служба в коммерческой компании, о которой писатель всю жизнь вспоминал с благодарностью за обилие жизненных впечатлений, была необыкновенно плодотворна и по части наблюдений в области конфессионального разнообразия. Что же касается сравнительно оседлого «пензенского периода», то анализ материалов по истории расколосектантства в Пензенской епархии позволил сделать вывод о том, что Пензенская губерния давала обильный материал для наблюдений за расколом, а также за мистическими и рационалистическими сектами.

Вступление на литературное поприще именно в тот момент, когда расколосектантство становится важным пунктом полемики между правыми и левыми силами в обществе, было одним из определяющих событий для Лескова-расколоведа. Ближайшее лесковское окружение (П.И.Мельников, А.Бенни) весьма способствовало углублению интереса к религиозному разномыслию. Вращаясь в кругах, проявляющих пристальное внимание к старообрядчеству, писатель свой выбор между «политиканами», трактующими раскол как антиправительственную силу (А.П.Щапов, В.И.Кельсиев), и «мельниковской школой», «исторической, научной» решает в пользу последней, что нашло отражение в переплетении «старообрядческих» и «нигилистских» мотивов ранних произведений («Некуда», «Овцебык», «Загадочный человек»). Крупным этапом в становлении взглядов на секты и раскол был диалог с И.С.Аксаковым, содействующий выработке лесковской концепции истоков русского разноверия, в частности, штундизма.

Среди церковных историков, способствовавших уяснению взглядов Лескова на ереси, секты и раскол, особо важное место занимают митрополит Макарий (Булгаков) и Е.Е.Голубинский, которые были близки писателю как единомышленники в вопросах о свободе совести.

Итак, жизненный и книжный опыт постижения религиозного разномыслия у Лескова был исключительным даже на фоне судеб тех писателей, которые благодаря службе в Министерстве внутренних дел, работая в его архивах, имели возможность глубоко узнать расколосектантство (Н.И.Надеждин, В.И.Даль, П.И.Мельников).

Материал, охватывающий конкретные проявления разноверия в творчестве Лескова, подразделяется на две главы – «Мужицкая вера» и «Ереси барственного измышления» – в соответствии с лесковской концепцией поляризации отечественного расколосектантства на веру «простолюдинов» и веру «людей образованных». Такая структура работы отвечает характерной для Лескова сосредоточенности на сословной окраске религиозности.

Глава 2 «Мужицкая вера» состоит из шести разделов: 1) Старообрядчество 2) Хлыстовство 3) Скопчество 4) Духоборчество 5) Молоканство 6) Штундизм.

Разделы, посвященные конкретным сектам, построены по-разному (в зависимости от особенностей лесковской интерпретации определенного религиозного движения). Так, в разделе «Пашковство» личная близость Лескова деятелям пашковского движения задает иную логику изложения материла, нежели в разделе «Молоканство», где столь важны были печатные источники.

1.Старообрядчество.

Не претендуя на полный охват старообрядческой проблематики в творчестве писателя, где представлены история, богословие, иконопись, фольклор, быт ревнителей «древлего благочестия», ограничимся рамками нашей темы, рассматривая «лесковское» староверие лишь как одно из проявлений разноверия в России.

Определяя место старообрядчества в лесковской картине внецерковных движений, необходимо заметить, что Лесков – «расколовед», историк, публицист и художник, – укоряя русское общество в незнании отечественного религиозного разномыслия и настаивая на разноприродности старообрядческой и сектантской догматики, рассматривает секты и «древлее благочестие» как явления единого мира отечественного разноверия. Представление писателя о том, что и в расколе, и в сектах проявляются характерные черты этноконфессионального мышления, находит выражение в переплетении сектантских и старообрядческих мотивов как в лесковской публицистике, так и в художественных текстах писателя («Моления в пашковском согласии», «Великосветский раскол», «Адописные иконы» и пр).

Выделенные этапы лесковского постепенного постижения раскола (в частности, еще детское сострадание будущего писателя гонимой вере; затем тесное общение Лескова-«публициста обеих столиц» со «щапистами», смотревшими на раскольников как на потенциальных революционеров; работа в архиве над составлением докладной записки о раскольничьих школах; приобщение через Ф.И.Буслаева и Н.Рачейскова к миру старообрядческой иконописи) объясняют многократные переработки одного и того же материала. Так, к теме раскольничьих школ Лесков обращается в 1863, 1869, 1874 и 1882 гг., стремясь в новых условиях привлечь внимание общества, с одной стороны, к проблеме свободы совести, а с другой – к преодолению вероисповедных перегородок, зиждущихся на религиозной непросвещенности. И если в начале 1860-х гг. у Лескова в посвященных старообрядческим школам очерках особенно акцентируется идея политической лояльности староверов, то через два десятилетия эта тема поворачивается другой гранью: писатель выступает прежде всего как сторонник отмены вероисповедных ограничений.


загрузка...