Революционная теория П.Н. Ткачева и его роль в русском освободительном движении (историографический аспект) (25.09.2012)

Автор: Худолеев Алексей Николаевич

Противоположный фланг занимали историки, не признававшие доминанты ткачевизма в теории и практике большевиков. Н.Н. Батурин, М.С. Ольминский, Е.М. Ярославский, В.А. Ваганян, И.С. Книжник-Ветров, М.С. Балабанов проводили мысль о малозначительности взглядов Ткачева, об эклектичности его идей, повторяли тезис Г.В. Плеханова об упрощенном бакунизме. Их аргументация строилась на слабом знании источников и выборочном, предвзятом изложении воззрений Ткачева. Очевиден и идеологический подтекст позиции противников концепции «идейного родства», так как дискуссия о русском якобинстве актуализировала вопрос о марксистской парадигме большевизма. Отсюда следовали попытки подвести политическую базу под аргументы оппонентов.

Процесс изучения революционной теории Ткачева на протяжении 1920-х гг. оставляет впечатление контрастности, двойственности и незавершенности. С одной стороны, в этот период было положено начало конкретно-историческому осмыслению творческого наследия Ткачева; подчеркивались специфичность и оригинальность его социально-политических идей; отмечалось наличие в них элементов марксизма. С другой – воззрения Ткачева рассматривались, в большинстве случаев, как однажды сложившееся, законченное и почти неизменное целое, а вопрос об их эволюции оставался без внимания. Тем самым затруднялось изучение проблемы влияния на Ткачева идей М.А. Бакунина и К. Маркса. Точка зрения о тесной связи ткачевской доктрины с большевизмом с огромным трудом пробивала себе дорогу и далеко не всегда принималась в исторической литературе указанного времени.

В третьей главе «П.Н. Ткачев в отечественной исторической науке конца 1920-х – 1950-х гг.» проанализирован процесс изучения революционной теории П.Н. Ткачева в советской историографии второго постреволюционного десятилетия и периода «оттепели».

В первом параграфе «Революционная теория П.Н. Ткачева в советской историографии рубежа 1920-х – 1930-х гг.» дана оценка диспуту о народовольчестве и показано его значение в процессе исследования социально-политической теории П.Н.Ткачева. Дискуссия о русском якобинстве продолжилась в рамках полемики об историческом значении народовольчества. Ее инициатором стал И.А. Теодорович. В своих печатных выступлениях и в ходе открытого диспута в Обществе историков-марксистов (ОИМ) он доказывал, что взгляды народовольцев по вопросам партийного строительства и организации социалистического хозяйства были близки к взглядам Ленина. Эту точку зрения поддержали В.О. Левицкий, С.И. Мицкевич, А.Ф. Рындич, Н.И. Ракитников, подчеркивавшие черты преемственности между Ткачевым и народовольцами, с одной стороны и большевиками, с другой.

Ветеранам освободительного движения противостояли молодые «красные профессора», которые рассматривали дискуссию сквозь призму классовой борьбы с людьми, модернизирующими взгляды «реакционного» народничества, и защищающими идеологию «мелкобуржуазного» крестьянства. У многих из них личные амбиции и претенциозность, как правило, превышали уровень исторических знаний и научной подготовки. В работах и выступлениях В.Ф. Малаховского, И.Л. Татарова, М.А. Поташа, П.О. Горина, Э.Я. Газганова, Г.С. Фридлянда сквозили идеологические штампы и клише, помноженные на плохое знание конкретно-исторического материала, цитатничество, догматизм, агрессивность и нетерпимость к инакомыслию. В то же время дискуссия о «Народной воле» продемонстрировала злободневность и научную актуальность вопросов, связанных с историей русского бланкизма и его значением в русском революционном движении.

Во втором параграфе «Изучение социально-политической концепции П.Н. Ткачева в советской исторической науке 1930-х гг.» прослеживается процесс осмысления ткачевизма советскими историками на протяжении 1930-х гг. После завершения диспута в ОИМ полемика продолжилась на страницах периодической печати. Обе стороны по-прежнему признавали только одну, свою правду, не обращая внимания или полностью игнорируя доводы оппонентов. Поколение «отцов» (И.А. Теодорович, Б.И. Горев, В.И. Невский) отстаивали точку зрения важности доктрины Ткачева в плане непримиримой борьбы с анархизмом, поддержки некоторых положений марксистской теории и определяющего влияния на генезис народовольческой концепции. Поколение «детей» (М.А. Поташ, В.Ф. Малаховский, И.Л. Татаров) доказывали, что народник Ткачев и народовольцы не могли быть предшественниками российской социал-демократии. По их мнению, теоретик русского бланкизма понимал учение К. Маркса упрощенно, утилитарно. Его взгляды на революционный процесс были регрессивными и ничем не отличались от «оппортунистического» бакунизма.

Активное обсуждение идейного наследия Ткачева и «Народной воли», неудобность части оценок и выводов, расходившихся с официальной аксиомой, встревожили партийные инстанции. Расставить точки над i решил лично И.В. Сталин. Его письмо в редакцию журнала «Пролетарская революция», главным лейтмотивом которого был запрет любых дискуссий по вопросам большевизма, на долгие годы поставило заслон перед любыми попытками свободного исследования проблем русского революционного движения. Однако не все ученые восприняли сталинскую директиву как руководство к действию.

Главная заслуга в поддержании интереса к Ткачеву принадлежала Б.П. Козьмину. В своих работах ученый поднимал ряд актуальных вопросов: о влиянии на Ткачева учений О. Бланки и К. Маркса, месте его теории в системе народнических идей, характере преемственности в русском освободительном движении. Немногие исследователи (Б.И. Горев, М.М. Клевенский) были солидарны с Б.П. Козьминым. В итоге проблема русского бланкизма, способная связать прошлое с настоящим и многое в настоящим объяснить, была объявлена частной и второстепенной, уводящей в сторону от героических страниц революционного движения.

В третьем параграфе «Оценки революционной теории П.Н. Ткачева в советской исторической науке второй половины 1950-х гг.» анализируются оценки социально-политических взглядов Ткачева в советской историографии периода «оттепели». После двадцатилетнего периода ограничений и запретов, во второй половине 1950-х гг. народническая тематика постепенно возвращается на страницы научно-исторических изданий. У исследователей этого времени появилась возможность самостоятельно изучать, а не подтверждать уже готовые «истины», выраженные в канонических цитатах и в положениях «Краткого курса» истории ВКП(б). Между тем, несмотря на идейно-политические изменения, концепция «Краткого курса» оставалась достаточно крепкой и живучей, процесс отказа от нее был сложным и болезненным. В полной мере это отразилось на характере оценок теоретического наследия Ткачева. В большинстве случаев он рассматривался как мыслитель, не имевший «правильных» представлений о путях революционной деятельности, субъективный идеалист, вульгарным образом «извращавший» материалистическое учение К. Маркса.

Однако не все исследователи согласились с такой точкой зрения. Она была поставлена под сомнение в ходе дискуссии о периодизации народнического этапа русского освободительного движения. Инициатором дискуссии стал историк П.С. Ткаченко. Он выступил против утвердившейся с середины 1930-х гг. точки зрения о нисходящем пути развития народничества и не соглашался с тем, что революционное поколение 1860-х гг. было в идейном отношении значительно выше поколения 1870-х. На основе изучения работ В.И. Ленина П.С. Ткаченко пришел к выводу, что лидер большевиков не отделял революционных демократов от революционных народников. Утверждения П.С. Ткаченко нашли положительный отклик со стороны ведущих специалистов в области истории русского революционного движения второй половины XIX в. – Б.П. Козьмина, Б.С. Итенберга и М.Г. Седова, выступивших против обличительного, ненаучного подхода к деятельности идеологов революционного народа и П.Н. Ткачева, в частности.

В четвертой главе «П.Н. Ткачев в отечественной исторической науке 1960-х – 2000-х гг.» дана характеристика изучению революционной теории П.Н. Ткачева в отечественной историографии 60-х–80-х гг. XX в. и постсоветского периода.

В первом параграфе «Социально-политическая теория П.Н. Ткачева в контексте дискуссии о народничестве в советской историографии 1960-х гг.» раскрывается суть полемики вокруг идейного наследия П.Н. Ткачева в советской исторической науке 1960-х гг. В этот период изучение революционной теории Ткачева проходило под непосредственным влиянием диспута о народничестве, который начался в предыдущем десятилетии. Одни исследователи (А.И. Белкин, Б.С. Итенберг, В.А. Твардовская, Н.А. Троицкий, П.С. Ткаченко, Н.М. Пирумова, Р.В. Филиппов, Э.С. Виленская) отстаивали точку зрения о неправомерности принижения революционно-народнической идеологии и доказывали ее прогрессивность для своего времени. Другие (Я.Е. Эльсберг, И.Д. Ковальченко, Ф.Ф. Кузнецов, У.В. Фохт, Г.И. Ионова, А.Ф. Смирнов, М.В. Нечкина) считали, что народники 1870-х гг. значительно отошли от наследства 1860-х, их мысль носила преимущественно регрессивный характер и не могла быть составной частью «наследства» русских марксистов.

Дискуссия основывалась на марксистко-ленинской методологии, истинность которой не подлежала не только обсуждению, но и сомнению. Обе стороны подтверждали свою систему доказательств цитатами из произведений В.И. Ленина. Отсутствие методологического плюрализма значительно сужало исследовательскую мысль. Никто из участников дискуссии 1950-х – 1960-х гг. не ставил вопрос о «предтечах большевизма». Речь шла только о «наследстве» (кого следует туда причислить), существенно переработанном и трансформированном русскими социал-демократами. Полемика развернулась вокруг постулата «Краткого курса» о народничестве как «злейшем враге марксизма». Однако все участники дискуссии были единодушны в том, что марксизм в России вырос и окреп в борьбе с народнической идеологией. Никто не сомневался в марксистской парадигме большевизма.

Все вышеназванное отразилось и на подходах советских историков 1960-х гг. к революционной теории Ткачева. Ее изучение оставалось, как правило, односторонним и поверхностным. В ходу были такие штампы и ярлыки, как «волюнтарист», «субъективист», «авантюрист», «мелкобуржуазный» социалист, «эклектик», придерживавшийся реакционных для пролетарско-социалистической идеологии взглядов, что не предусматривало действительно научного подхода. Лишь немногие авторы (В.Ф. Антонов, М.Г. Седов, В.А. Твардовская, Г.Г. Водолазов, В.Г. Хорос, В.А. Зайцев) стремились подойти к революционной теории Ткачева с более-менее взвешенной позиции. На протяжении 1960-х гг. в центре внимания исследователей в основном стояли вопросы «Ткачев и марксизм», «Ткачев и „Народная воля”», связанные со 150-летним юбилеем К. Маркса и активной разработкой в этот период народовольческой проблематики.

Во втором параграфе «Исследование революционной теории П.Н. Ткачева в советской исторической науке 1970-х – 1980-х гг.» дается оценка изучению ткачевизма в отечественной историографии 1970-х – 1980-х гг. В 1970-е гг. теоретическое наследие П.Н. Ткачева не было обойдено вниманием исследователей русской общественной мысли. Можно выделить несколько причин, обусловивших интерес к личности Ткачева и его взглядам. Во-первых, этому способствовало общее внимание к народническому этапу в указанный период, связанное с дискуссией о народничестве в годы «оттепели». Во-вторых, активное изучение истории большевизма в западной историографии. В-третьих, сходство между многими положениями русского народничества и идеологических течений стран «третьего мира». В таких государствах, как Эфиопия, Гвинея, Танзания, Конго, Египет, Бирма теории русских народников пользовались популярностью и являлись программами действий.

Отдельные ученые (М.Г. Седов, Р.Н. Блюм, Б.М. Шахматов, А.И. Татарников) стремились не «обличать» и «разоблачать», а серьезно и вдумчиво изучать революционную теорию Ткачева, выявляя ее сильные и слабые стороны. В то же время о Ткачеве, по сравнению с другими теоретиками революционного народничества, писали еще крайне мало. Число специальных работ было невелико, а монографий не было вовсе. Исследователи не могли выйти за рамки марксистско-ленинской методологии и были осторожны в своих выводах. В отличие от 1920-х гг., вопрос о Ткачеве как о возможном предшественнике большевизма не поднимался. Постулат о том, что марксизм в России вырос и окреп в борьбе с народничеством оставался аксиомой и сомнению не подлежал.

Следующее десятилетие является своеобразным переходным этапом в изучении революционной теории Ткачева в отечественной исторической науке. Первая половина 1980-х гг. прошла во многом под влиянием оценок предшествующего периода. Ткачев расценивался как малозначительный персонаж в когорте идеологов революционного народничества. Исключение составляли работы Б.М. Шахматова и Н.С. Федоркина. В них проводилась мысль о важности и значительности социально-политических взглядов Ткачев, их оригинальности и проницательности. Изменения стали происходить с началом «перестройки», когда историки внесли коррективы в методологию «классового подхода» и смогли по-новому подойти к творческому наследию Петра Никитича.

Показательна в этом отношении монография Е.Л. Рудницкой. Она завершила один этап и открыла новый. По сути, мысли, выказанные Е.Л. Рудницкой о генетическом родстве ткачевизма и большевизма, это повторение выводов части историков 1920-х гг. Тем самым оценки ткачевизма, сделав виток протяженностью в несколько десятилетий, вернулись к своим истокам. Работа Е.Л. Рудницкой обозначила круг проблем, по которым, главным образом, пошло рассмотрение революционной теории Ткачева в следующее десятилетие. Самой острой и актуальной среди них была проблема влияния Ткачева на ход русского освободительного движения в целом и на появление большевистской концепции социалистических преобразований, в частности.

В третьем параграфе «Изучение социально-политических взглядов П.Н. Ткачева в отечественной историографии 1990-х – начала 2000-х гг.» освещается процесс изучения революционной теории П.Н. Ткачева на современном этапе развития отечественной историографии. В постсоветский период продолжились тенденции, наметившиеся во второй половине 1980-х гг. Рассмотрение социально-политических взглядов Ткачева шло по нескольким направлениям. Первое было связано с проблемой влияния идей Ткачева на В.И. Ленина. Большинство авторов подчеркивало тесную генетическую связь между ткачевизмом и большевизмом, признавало очевидность наличия в теоретических построениях большевиков и в практической их деятельности многочисленных элементов русского революционного радикализма в духе Ткачева.

Второе направление по-новому рассматривало знаменитую полемику между Ткачевым и Ф. Энгельсом о путях революции в России. Объективный анализ показал очевидность того, что в аргументах русского народника было гораздо больше правоты и понимания ситуации, чем в умозрительных конструкциях немецкого социал-демократа, а расхождения между ними были не так значительны, как это подчеркивала советская историография. Третье направление сопоставляло концепцию Ткачева с идеями С.Г. Нечаева. Ткачев необоснованно причислялся к числу последователей С.Г. Нечаева, и на него возлагалась ответственность за все мистификации и преступления последнего. Четвертое – связывало имя Ткачева с началом активной террористской борьбы русских революционеров против самодержавной власти. Подобные выводы строились на анализе заключительного этапа политической деятельности Ткачева, на его последних печатных выступлениях. При этом не бралось во внимание все творческое наследие мыслителя, упрощался сложный и неоднозначный процесс эволюции его концепции.

В заключении подведены итоги и сформулированы основные выводы диссертационной работы.

Революционная теория П.Н. Ткачева представляет исторический интерес во многих отношениях. В целом по своим главным параметрам она находилась в рамках народнической доктрины. Однако назвать Ткачева настоящим народником нельзя. В его социально-политической концепции отчетливо прослеживается отход от основных народнических постулатов. Это относится к оценке Ткачевым социально-экономической ситуации в России пореформенного периода, перспектив развития крестьянской общины, принципов организации революционных сил, а также к его взглядам на роль народа в революционном процессе. Соратники Ткачева по народническому направлению отрицательно относились к его теории политического заговора.

В начале XX в. многие идеи Ткачева воплотились в большевистской модели переустройства российского общества. Об этом свидетельствуют как мысли В.И. Ленина о диктатуре партии и революционном правительстве, возможности и желательности исторического скачка, декретировании сверху социалистических преобразований, о принципах партийного строительства на основе сплоченной, централизованной и немногочисленной группы профессиональных революционеров, о достижении цели любой ценой и т.д., так и практическое их воплощение в период и после Октябрьской революции.

В отечественной историографии научный интерес к теоретическому наследию П.Н. Ткачева был вызван разными факторами. В дореволюционный период он был связан с первыми попытками изучения истории освободительного движения в России, борьбой политических партий и полемикой между русскими марксистами и народниками. На стадии становления советской исторической науки интерес к социально-политическим взглядам Ткачева проистекал из поиска идейных истоков большевизма. Затем он был обусловлен общим вниманием к народнической проблематике, изучением истории большевизма в западной историографии, и вытекавшим отсюда желанием части советских историков разоблачить «фальсификаторов», а также сходством между некоторыми положениями русского народничества и идеологических течений стран «третьего мира». На современном этапе интерес к революционной теории Ткачева связан со стремлением показать ее объективную роль в истории народнической мысли и русского освободительного движения и с активной разработкой проблематики политического терроризма в России.

Изучение революционной теории Ткачева в отечественной историографии можно разделить на ряд этапов. На первом этапе (вторая половина XIX – начало XX в.) имя Ткачева упоминалось, как правило, в связи с изучением истории русского освободительного движения второй половины XIX в., а также использовалось в дебатах между представителями различных направлений российской социалистической мысли. За редким исключением, исследователи говорили о самостоятельности идей Ткачева, о враждебном отношении к ним со стороны революционных кружков, о политическом одиночестве, непримиримости и фанатизме редактора «Набата». Дискуссионными являлись вопросы о взаимосвязи доктрины Ткачева с бакунизмом, его отношения к экономическому учению К. Маркса, террору и причастности к созданию народовольческой идеологии. В дореволюционное время впервые был поставлен вопрос об идейном родстве между ткачевизмом и ленинизмом. Следует отметить также, что характеристика революционной теории Ткачева в указанный период была довольно лаконичной и далеко не исчерпывала суть идейного наследия этого мыслителя.

На втором этапе (1920-е –1930-е гг.) интерес исследователей к Ткачеву был связан с попытками оценить роль и значение якобинско-бланкистского направления в русском революционном движении. Этот вопрос стоял в центре двух обширных дискуссий – о русском якобинстве и о «Народной воле». В целом можно отметить двойственность изучения революционной теории Ткачева на данном хронологическом отрезке. С одной стороны, некоторые исследователи – сторонники концепции «идейного родства» между народничеством и русским марксизмом, положили начало непредвзятому осмыслению теоретического наследия Ткачева; поставили под сомнение тезис об эклектичности его идей; подчеркнули их своеобразие; отметили наличие в них элементов марксизма; обозначили черты преемственности в русской революционной традиции. С другой – воззрения Ткачева рассматривались, как правило, без учета их эволюции. Это мешало целостности восприятия ткачевизма, искажало представление о нем.

Отметим также, что дискуссии проходили под знаком острого противостояния двух поколений советских историков: старых большевиков, как правило, имевших хорошее образование, бывших свидетелями и участниками исторических событий, и молодых выпускников Института красной профессуры, главными критериями отбора в который были политическая благонадежность, активность и лишь затем уже способность к научной деятельности. Отсюда берут истоки основные составляющие научного кредо «красной профессуры»: цитатничество, стереотипность и регламентированность мышления, неприятие или настороженное отношение к инакомыслию и т.д.

На третьем этапе (1950-е – 1960-е гг.) изучение революционной теории Ткачева проходило под влиянием дискуссии о периодизации, сути и значении народнического этапа русского революционного движения. Активное участие в ней принимало третье, послевоенное поколение советских историков. Отличительной чертой этого поколения было желание самостоятельно познать, а не пересказывать кем-то установленные догмы. В то же время оно росло и воспитывалось в условиях отсутствия методологического плюрализма, когда все ужималось в рамки марксистско-ленинской методологии. Это определило минусы дискуссии. Ее участники не поднимали проблему идейных корней большевизма. В центре дискуссии стоял вопрос об историческом значении народничества, его прогрессивности для своего времени. Однако все ее участники были солидарны в том, что марксизм в России вырос и окреп в борьбе с народнической идеологией. В указанный период социально-политические взгляды Ткачева не являлись предметом специального анализа, и за редким исключением, рассматривались как малозначительные, полуанархические и враждебные марксизму. Лишь небольшое число авторов пыталось обратить внимание на оригинальность революционной теории Ткачева, на ее антианархический характер и на положительное, но в то же время разборчивое и вдумчивое отношение к учению К. Маркса.

На четвертом этапе (1970-е – 1980-е гг.) теоретическое наследие П.Н. Ткачева продолжало находиться в сфере внимания исследователей русской общественной мысли. Можно выделить несколько ключевых для этого периода моментов. Число работ о Ткачеве оставалось небольшим. В них, преимущественно, повторялись истертые временем «истины» о малозначительности Ткачева среди других идеологов революционного народничества. Позитивные изменения в историографической судьбе Ткачева наметились с началом «перестройки». Советские историки постепенно освобождались от монизма марксистско-ленинской догмы и смогли по-новому подойти к творческому наследию Петра Никитича. Примером может служить книга Е.Л. Рудницкой. Она завершила советский этап изучения революционный теории Ткачева и открыла новый – постсоветский. В работе Е.Л. Рудницкой впервые с 1920-х гг. констатировался факт тесного идейного родства между ткачевизмом и большевизмом. Тем самым делалась заявка на объективное и непредвзятое исследование значения революционной теории Ткачева в русском освободительном движении.

На пятом этапе (1990-е – начало 2000-х гг.) можно выделить несколько направлений в изучении революционной теории Ткачева. Первое направление освещает проблему идейного родства между ткачевизмом и большевизмом. Второе – рассматривает роль Ткачева в идейной борьбе политической эмиграции 1870-х гг. Третье – расценивает ткачевизм как воплощение идеологии С.Г. Нечаева. Четвертое – видит в Ткачеве самого убежденного и активного пропагандиста террористических методов борьбы. Значительная роль в популяризации жизненного пути и мировоззрения Ткачева в новейшее время принадлежит В.А. Исакову. В нескольких работах он подробно остановился на специфике революционной программы Ткачева, отметил ее динамичность, прагматизм и реалистичность.

На протяжении всего советского периода значительное влияние на ход и результаты изучения революционной теории Ткачева оказывал идеологический фактор. Это мешало объективному освещению истории русского освободительного движения, когда из соображений политической целесообразности выделялись одни его составляющие и затушевывались другие. Только отказ от методологического монизма, идеологической предопределенности позволил исследователям актуализировать точку зрения о значительном влиянии русского бланкизма на революционное движение в России. Тем самым восстанавливалась историческая справедливость, отдавалось должное социальному чутью Ткачева, масштабу его личности, глубине его учения.

Проведенный анализ показывает сложность и противоречивость историографической судьбы Ткачева. На протяжении длительного времени его социально-политические взгляды не вписывались в устоявшееся клише о победоносном шествии марксизма по просторам русской общественной мысли. Научное исследование и объяснение этого факта могло подорвать доверие к сложившейся схеме, заронить сомнения и породить неудобные вопросы. Следствием этого была практика искажений и замалчиваний. Однако далеко не все ученые соглашались принести в жертву принцип научности в угоду идеологической целесообразности. Благодаря им по крупицам был воссоздан образ Ткачева как яркого неординарного мыслителя, теоретика, оказавшего в конечном итоге значительное влияние на ход русского освободительного движения.

В приложениях приведены биографические справки об исследователях, в разные годы обращавшихся к теоретическому наследию П.Н. Ткачева, фотографии из семейного архива Ткачевых-Анненских, образцы журнала и газеты «Набат», журнала «Живописное обозрение» со статьями П.Н. Ткачева.

Содержание диссертации отражено в 44 основных публикациях, общим объемом 46,2 п.л.

Публикации в периодических изданиях из Перечня ведущих рецензируемых научных журналов и изданий, в которых должны быть опубликованы основные научные результаты диссертаций на соискание ученой степени доктора и кандидата наук

1. Худолеев А.Н. Дискуссия о «Народной воле» на рубеже 1920 – 1930-х годов в отечественной историографии // Диалог со временем. Альманах интеллектуальной истории. – М.: Издательство ЛКИ, 2008. – Вып. 22. – 1,4 п.л. (лично автором – 1,4 п.л.)

2. Худолеев А.Н. Дискуссия о народническом этапе революционного движения (вторая половина 1950-х – первая половина 1960-х гг.) // Диалог со временем. Альманах интеллектуальной истории. – М.: Книжный дом «ЛИБРОКОМ», 2009. – Вып. 26. – 1,5 п.л. (лично автором – 1,5 п.л.)

3. Худолеев А.Н. Некоторые проблемы бланкистских традиций в России: к вопросу об идейных корнях ленинизма // Вестник Томского государственного университета. – Томск, 2009. – № 318. – 0,25 п.л. (лично автором – 0,25 п.л.)

4. Худолеев А.Н. Изучение революционной теории П.Н. Ткачева в отечественной историографии 1880-х – 1900-х гг. // Вестник Томского государственного университета. – Томск, 2009. – № 321. – 0,2 п.л. (лично автором – 0,2 п.л.)

5. Худолеев А.Н. Изучение революционной теории П.Н. Ткачева в отечественной историографии второй половины 1960-х – 1970-х гг. // Диалог со временем. Альманах интеллектуальной истории. – М.: Книжный дом «ЛИБРОКОМ», 2010. – Вып. 32. – 1,4 п.л. (лично автором – 1,4 п.л.)


загрузка...