Революционная теория П.Н. Ткачева и его роль в русском освободительном движении (историографический аспект) (25.09.2012)

Автор: Худолеев Алексей Николаевич

В 1966 г. в обзоре историографии народовольчества М.Г. Седов остановился на перипетиях диспута о «Народной воле». В целом признавая ошибочность утверждений некоторых участников дискуссии о близком идейном и духовном родстве между русским бланкизмом (Ткачевым и народовольцами) и ленинизмом, М.Г. Седов негативно оценил выступления выпускников Института красной профессуры (ИКП), подчеркнув их слабое знание архивных источников, цитатничество, стремление к субъективизму, диктату в науке и т.д. По мнению историка, это отрицательно сказалось на ходе полемики, которая приобрела идеологический характер и тесно переплеталась с политическими событиями конца 1920-х гг. Выводы М. Г. Седова поддержал С.С. Волк. Он отметил важность дискуссии о месте и роли «Народной воли» в русском революционном движении как значительного этапа в развитии советской историографии народничества, а также ее прямую связь с дискуссией о русском якобинстве, поскольку и в том, и в другом случае главным был вопрос об идейном наследии партии большевиков.

Крупный специалист в области истории русского революционного движения М.В. Нечкина, кратко излагая ход дискуссий о русских якобинцах и «Народной воле», по сложившейся традиции, подчеркнула правоту Н.Н. Батурина и других представителей «марксистско-ленинского» направления в советской исторической науке 1920-х – начала 1930-х гг. Вместе с тем М.В. Нечкина осудила «перегибы» в критике сторонников теории «идейного родства» между русским бланкизмом и большевизмом и практику наклеивания на них политических ярлыков. Такой же точки зрения придерживался А.М. Сахаров.

Работы советских историков 1960-х гг. показали, что историографическая судьба Ткачева тесно переплеталась с вопросами об идейных корнях большевизма и народовольчества. Стоит подчеркнуть, что дискуссии о русском якобинстве и «Народной воле» не являлись в этот период предметом специального исследования, а лишь упоминались в различных историографических обзорах. Сведения о них носили, как правило, отрывочный, упрощенный характер, продиктованный классовым подходом, и порой ограничивались перечислением источников без их подробного анализа.

В 1970-е гг. ситуация не изменилась. Только М.Г. Седов, плодотворно занимавшийся идеологией революционного народничества, пытался внести коррективы в установившиеся оценки. Детальный анализ полемики между С.И. Мицкевичем и Н.Н. Батуриным позволил ученому прийти, наряду с устоявшимся тезисом о преувеличении С.И. Мицкевичем, Б.П. Козьминым и М.Н. Покровским влияния марксизма на Ткачева и забвения ими классовой основы народничества, к выводу об уязвимости позиции Н.Н. Батурина, так как она снимала «важную проблему о предшественниках русской социал-демократии».

Желание М.Г. Седова непредвзято, насколько это было возможно в рамках доминирующей методологии, оценить характер изучения революционной теории Ткачева, не было поддержано. Так, В.Я. Гросул ограничился перечислением нескольких точек зрения, высказанных в дискуссии о русском якобинстве, и констатировал переоценку в них корней большевизма. Гораздо проще поступил М.Д. Карпачев. Не вдаваясь в детальный анализ источников, он обвинил М.Н. Покровского, Б.И. Горева, и С.И. Мицкевича в нарушении принципа историзма, поскольку они усматривали идейные истоки большевизма там, где, по мнению автора, «их и быть не могло».

Только в конце 1980-х гг., когда стало ослабевать влияние партийной идеологии на историческую науку, позиция М.Г. Седова встретила одобрение и поддержку со стороны коллег. В монографии А.И. Алаторцевой, посвященной генезису советской исторической периодики, подчеркивалось, что выступления противников концепции «идейного родства» часто были далеки от объективности, изобиловали политическими оценками, резкими формулировками и прямолинейными выводами. Вместе с тем А.И. Алаторцева не решилась поставить под сомнение традиционный вывод о неправоте тех историков 1920-х гг., которые доказывали близость теории Ткачева с большевизмом. Сходным образом были оценены материалы дискуссий о русском якобинстве и народовольцах в монографии В.Ю. Соколова. Автор, подчеркнув справедливость критики «модернизаторских» концепций С.И. Мицкевича и И.А. Теодоровича, отметил главную, по его мнению, причину остроты полемики о корнях большевизма. Она заключалась в том, что для многих участников дискуссия «была проблемой всей их жизни, всей революционной деятельности».

Стремление к переосмыслению революционного прошлого страны, причин и идейных предпосылок Октябрьской революции, доминировавшее в научной литературе второй половины 1980-х гг., способствовало появлению специального исследования, посвященного дискуссиям о социально-политических взглядах П.Н. Ткачева в советской историографии 1920-х – начала 1930-х гг. В его преамбуле автор, Б.Б. Дубенцов, признавал, что, несмотря на большой интерес к теоретическому наследию Ткачева на протяжении второй половины

XX в., литература о нем первых 10–15 лет существования советской исторической науки остается еще слабоизученной. Поэтому Б.Б. Дубенцов постарался ознакомить научную общественность с как можно более широким кругом источников по данной проблеме. Это позволило дополнить картину осмысления революционной теории Ткачева в 1920-е –1930-е гг. и показать данный процесс в развитии.

В то же время Б.Б. Дубенцов свел все многообразие представленных мнений о роли и месте Ткачева в истории русского революционного движения к двум противоположным точкам зрения. На взгляд исследователя, одни авторы (Н.Н. Батурин, В.А. Ваганян, В.Ф. Малаховский, М.И. Поташ), опираясь на работы Г.В. Плеханова и Ф. Энгельса, пытались доказать преобладание идей анархизма в произведениях Ткачева и тем самым полностью нивелировать его значение как самостоятельного мыслителя. Другие (Б.П. Козьмин, С.И. Мицкевич, Б.И. Горев, М.Н. Покровский), защищая самобытность доктрины Ткачева, писали о его значительной заслуге в деле формирования теоретических предпосылок большевизма. Вне поля зрения Б.Б. Дубенцова осталась дискуссия о «Народной воле», тесно связанная с обсуждением проблем русского якобинства.

Б.Б. Дубенцов ясно обозначил многие недостатки в изучении теории Ткачева в постреволюционный период. Среди них: слабое знание первоисточников, догматизм, цитатничество, политизированность. Со многими из них согласилась Е.Л. Рудницкая. Между тем она расширила хронологические рамки изучения революционной теории Ткачева до середины 1930-х гг. и не сделала традиционного вывода о преувеличении и модернизации воззрений Ткачева отдельными историками тех лет. Касаясь литературы о Ткачеве 1950-х –1980-х гг., Е.Л. Рудницкая ограничилась перечислением наиболее значимых, на ее взгляд, работ и авторов, особо отметив монографию Б.М. Шахматова, в которой был предложен тщательный анализ философско-социологической стороны мировоззрения Петра Никитича.

Прошло немало времени, прежде чем дискуссии вокруг идейного наследия Ткачева вновь получили научное освещение. В.А. Исаков, исследуя заговорщическое направление в русском радикальном движении XIX в., большое внимание уделил идеям Ткачева и истории их изучения. Он выделил причины интереса к Петру Никитичу со стороны партийных деятелей и профессиональных историков на рубеже XIX – XX вв. Во-первых, это суть заговорщической доктрины Ткачева, основанной «на специфическом понимании пореформенного развития» России. Наибольшую активность проявляли публицисты эсеровского направления (Е. Сельский, А.Н. Макаров). Во-вторых, отношение Ткачева к террору. Здесь зародилось ошибочное представление о нем как о фанатичном стороннике политических убийств (А. Тун, К.А. Пажитнов), невзирая на то, что долгое время теоретические построения Ткачева «не содержали этого положения». В-третьих, рассматривались отдельные положения ткачевизма (С.Г. Сватиков, В.Я. Богучарский, В.Ф. Цеховский). В-четвертых, делалась попытка проследить развитие заговорщической концепции в России от декабристов до Ткачева и «Народной воли» (Б.Б. Глинский, Н.С. Русанов). Касаясь советского этапа, автор отметил главенство марксистской методологии в трудах историков постреволюционного времени. Верно назвав главную проблему указанного периода, В.А. Исаков сосредоточился в основном на оценке исследователями заговорщической составляющей ткачевской программы. Вне поля зрения автора остались перипетии дискуссии о русском якобинстве и «Народной воле», а также не был затронут важный для тех лет вопрос преемственности между теорией Ткачева и большевизмом.

Т.В. Шафигуллина, анализируя советскую историографию политического заговорщичества, остановилась на оценках революционной теории Ткачева. Она отметила, что главенство марксисткой методологии мешало объективному постижению воззрений русского бланкиста. Тем не менее даже в такой ситуации в работах М.Г. Седова, Б.М. Шахматова и В.Ф. Пустарнакова можно встретить элементы непредвзятого подхода к учению Ткачева.

Подводя итог характеристике исследований, в которых в большем или меньшем объеме содержится анализ оценок личности и революционной теории П.Н. Ткачева в отечественной исторической науке, можно констатировать, что сведения об изучении ткачевизма в отечественной историографии преимущественно отрывочны и фрагментарны. Главное внимание уделялось периоду 1920-х – 1930-х гг. как наиболее важному. В результате не сложилось целостного, обобщенного представления о процессе изучения социально-политической концепции Ткачева в отечественной исторической науке. Абсолютно не исследованной является история его семьи, и до сих пор остаются актуальными вопросы, поставленные еще Б.П. Козьминым: «Что представляли из себя его родители? Какова была семейная обстановка, в которой вырос и воспитался будущий „русский бланкист”? Как протекали его детские годы?». Все это свидетельствует о том, что исследование процесса изучения личности П.Н. Ткачева и его революционной теории в отечественной исторической науке остается важной задачей отечественной историографии.

Второй параграф «Источники изучения революционной теории П.Н. Ткачева в отечественной исторической науке и его роли в русском освободительном движении» посвящен анализу источников, использованных при написании диссертации. Комплекс исторических и историографических источников, благодаря которым можно проанализировать процесс изучения в отечественной историографии революционной теории Ткачева и установить его роль в истории освободительного движения в России, разнообразен по своему происхождению и информационным возможностям. Среди исторических источников следует прежде всего отметить произведения П.Н. Ткачева, с помощью которых становится возможным сформировать его образ как мыслителя и идеолога. Это авторские публицистические работы, созданные в период с начала 60-х по начало 80-х гг. XIX в., разнообразные по тематике и, за редким исключением, антиправительственного содержания.

По времени публикации они распределяются на три хронологических отрезка: начало 1860-х–1873-е гг., когда Ткачев являлся сотрудником литературно-критических журналов «Время», «Эпоха», «Русское слово», а после их закрытия литературно-политического журнала «Дело»; 1874–1876-е гг., когда Ткачев, находясь в эмиграции, был сотрудником журнала «Вперед!», а затем, в конце 1875 г. основал свой печатный орган «Набат», одновременно публикуясь в журнале «Дело»; и, наконец, 1877–1882-е гг., когда, после вынужденного отхода от прямого участия в издании «Набата» и непосредственного влияния на его идейное направление, Ткачев вплоть до 1881 г. публиковался в нем, еженедельнике «Живописное обозрение», а также в газете французских бланкистов «Ni dieu, ni maitre» и периодически отсылал статьи в журнал «Дело».

Если в первый период стиль произведений Ткачева отличался завуалированностью и иносказательностью из-за неизбежного прохождения их через цензуру, то впоследствии в них прямо и открыто (за исключением литературно-критических статей в журнале «Дело») излагались мысли и взгляды автора по волновавшим его социальным, политическим и экономическим вопросам. Однако несмотря на желание Ткачева скрыть от цензоров идейную направленность своих работ посредством литературных метафор, революционный дух сквозил с их страниц. Недаром немалая часть его статей, написанных как до, так и после эмиграции для журнала «Дело», была запрещена цензурой, и на рукописи был наложен арест. Благодаря стараниям Б.П. Козьмина, многие из запрещенных статей Ткачева были выявлены, атрибутированы и опубликованы в 1932–1935-х гг. в шеститомном собрании сочинений. Значительный вклад в популяризацию идейного наследия Ткачева внес Б.М. Шахматов, благодаря которому в 1975–1976-х гг. был издан двухтомник «Сочинений» Ткачева, а в 1990 г. сборник его отдельных статей «Кладези мудрости российских философов».

Делопроизводственные материалы представлены несколькими категориями. Во-первых, архивными документами. Данный вид источников имеет свою особенность. Дело в том, что отдельного фонда Ткачева в отечественных архивах нет. Стиль жизни Петра Никитича и то, что он с семнадцати лет находился под постоянным полицейским надзором, привели к тому, что после него почти не осталось личных материалов. «Архив Ткачева» – это в основном протоколы обысков, допросов, объяснительные записки, прошения, агентурные отчеты. Они содержатся в двух фондах Государственного архива Российской Федерации (ГАРФ): Фонде Следственной комиссии 1862 г. по делам о распространении революционных воззваний и пропаганде (Ф. 95) и Фонде Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии (Ф. 109). Во-вторых, официальные документы (правовые акты, протоколы, отчеты, резолюции, стенограммы, официальные обозрения и постановления, материалы судебных процессов), публикованные в различных изданиях и сборниках. В-третьих, неофициальная, главным образом, народовольческая документация.

Не менее ценным источником является публицистика второй половины XIX – начала XX в. Несмотря на известные минусы (субъективизм и тенденциозность), публицистические произведения отражают наиболее злободневные и актуальные моменты своего времени. Они формируют общественное мнение, определяют характер и ритм идейной борьбы. С помощью публицистики можно погрузиться в эпоху и рассмотреть проблемные ситуации с различных сторон. В силу этого большой интерес представляет публицистическое наследие видных политических деятелей и мыслителей указанного периода (Л.О. Бланки, А.И. Герцена, Д.И. Писарева, К. Маркса, Ф. Энгельса, П.Л. Лаврова, Н.К. Михайловского, В.И. Ленина, Г.В. Плеханова, Н.А. Бердяева, С.Л. Франка, С.Н. Булгакова, Ф.А. Степуна, А.С. Изгоева, И.А. Ильина, А.Н. Потресова, П.Н. Милюкова), аккумулированное в собраниях сочинений, тематических сборниках или опубликованное в периодической печати.

К особой категории исторических источников следует отнести источники личного происхождения – мемуары, дневники, письма. Мемуары являются субъективным источником, есть к ним серьезные претензии и по части достоверности информации. Но, во-первых, эти недостатки можно преодолеть, если есть возможность сопоставить их с другими воспоминаниями, описывающими то же событие, или же с документами, а, во-вторых, написанные в большинстве своем спустя многие годы после отображаемых событий, мемуары хорошо передают колорит времени и позволяют рассмотреть явления и процессы прошлого в контексте соответствующей исторической эпохи. При этом необходимо учитывать положение мемуариста в обществе, его роль в конкретных событиях, и, главное, цель создания мемуаров. Чем обширнее мемуарная база и социальный состав авторов, тем лучше понимается соответствующая историческая эпоха.

Проникнуться реалиями рассматривающихся в диссертации исторических периодов, позволяют воспоминания литераторов (П.П. Суворова, П.Д. Боборыкина, Н.В. Шелгунова, А.Н. Анненской, А.М. Скабичевского, Ф.Н. Устрялова, В.Г. Короленко, К.И. Чуковского, К.М. Симонова), представителей народнического направления второй половины XIX в. (Н.А. Морозова, А.Д. Михайлова, О.С. Любатович, Н.И. Утина, Л.А. Тихомирова, М.П. Голубевой, В.Н. Фигнер, Н.А. Чарушина, С.Ф. Ковалика, В.В. Берви-Флеровского, Л. Лойко, С.М. Степняк-Кравчинского, А.Н. Тверитинова, Л.Э. Шишко, Л.Б. Гольденберга, Н.Я. Николадзе, Н.Г. Кулябко-Корецкого, Хаси Шур, М.П. Сажина, Г.А. Лопатина), отечественных социалистов начала XX в. (В.К. Икова, Н.В. Валентинова, П.Б. Аксельрода, А.С. Мартынова, Н.С. Русанова, М.С. Ольминского, Л.Г. Дейча, В.М. Чернова, В.Л. Бурцева, Н.К. Крупской, Н.Н. Жордания), историков (П.И. Бартенева, В.Г. Авсеенко, С.В. Ешевского, Е.Н. Кушевой, Н.М. Дружинина, Л.Н. Краснопевцева, Р.Ш. Ганелина, П.С. Кабытова, В.В. Шелохаева). Они вышли в свет отдельными изданиями, включенными в собрания сочинений, сборники воспоминаний и в журналах «Русское богатство», «Былое», «Русская старина», «Исторический вестник», «Каторга и ссылка», «Голос минувшего».

В отличие от мемуаров, дневники, как правило, не пишутся «на публику» и отражают личное отношение человека к текущим жизненным ситуациям и событиям. В них раскрывается внутренний мир человека, его повседневные радости, печали, заботы. Они доносят до нас картины быта – так называемые мелочи, не сохраняющиеся в различных официальных документах. Иногда дневник является единственным собеседником, с которым можно поделиться самыми сокровенными мыслями, рассуждениями, выводами и оценками. Наконец, дневники дают портрет авторов как представителей конкретной исторической эпохи, рисуют образ характерной для этой эпохи психологии личности.

В процессе работы нами были привлечены опубликованные дневники историков С.А. Пионтковского, М.В. Нечкиной и С.С. Дмитриева. При всей разнице в структуре, содержании и характере изложения, они прекрасно дополняют воспоминания коллег. Кроме того, использовались дневники государственного деятеля второй половины XIX в. П.А. Валуева, общественного деятеля, философа и педагога В.Ф. Одоевского, писателя М.М. Пришвина.

Достаточно информативным источником являются письма. Это уникальный вид исторического источника, представляющий большую ценность для исторических исследований. Письма, как и дневники, отражают личный аспект повседневности, относящейся к определенному историческому периоду. Естественно, что у авторов были свои предпочтения, но в целом содержащаяся в эпистолярных источниках информация позволяет сформировать представление о процессах, происходивших в общественно-политической жизни, исторической науке, о личных взаимоотношениях политических деятелей, ученых и их оценках проистекавших в стране и науке событий. Эпистолярное наследие представлено в работе письмами Л.О. Бланки, И.С. Тургенева, С.И. Бардиной, С.М. Кравчинского, К. Маркса, Ф. Энгельса, Л.Г. Дейча, В.И. Ленина, Г.В. Плеханова, Ю.О. Мартова, Е.М. Ярославского, М.Н. Покровского и т.д., опубликованными в собраниях сочинений, журналах «Исторический архив», «Новый мир» и «Русская старина», альманахе «Российский архив», а также в нескольких документальных сборниках.

Использованные нами для анализа процесса изучения революционной теории Ткачева в отечественной исторической науке историографические источники можно разделить на две группы. В первую входят стенограммы дискуссий, отчеты о конференциях и других научных форумах. Этот вид документации отражает ритм исторической науки, ее повседневность. Именно здесь происходит прямой обмен мнениями, формулируются проблемы, поддерживаются или отвергаются концепции. Стенограммы, как правило, передают нюансы научной жизни (настроение аудитории, реакцию слушателей на выступления докладчиков, реплики из зала и т.д.). В советский период публичное обсуждение какой-либо темы могло иметь большое значение для развития науки в целом и определить судьбу отдельных ученых. Примером могут служить две ключевые дискуссии по истории народничества – диспут о «Народной воле» 1930 г. и дискуссия о внутренней периодизации разночинского этапа русского революционного движения 1966 г.

Самой значительной по объему группой историографических источников, проанализированных в настоящем исследовании, являются научные произведения: отдельные или коллективные монографии, брошюры, а также статьи, отзывы, обзоры, рецензии и заметки, опубликованные в научной периодике, газетах, сборниках научных трудов, материалах конференций. Хорошо прослеживается доминанта тех или иных видов историографических источников в определенные периоды. Так, в дореволюционное время имя П.Н. Ткачева упоминалось в политических брошюрах (Л.Д. Троцкий, А.Н. Макаров, Е. Сельский), монографиях (Н.А. Рожков, С.Г. Сватиков, С.С. Татищев, С.А. Венгеров, Б.Б. Глинский, А.П. Мальшинский, А.А. Корнилов, Л.Е. Барриве, В.Я. Богучарский, Р.В. Иванов-Разумник, А. Тун) и в статьях периодической печати («Былое», «Вестник Европы», «Московский еженедельник», «Образование», «Современный мир», «Русское богатство»).

На стадии становления советской исторической науки революционная теория П.Н. Ткачева анализировалась в основном в статьях, рецензиях и заметках, публиковавшихся в многочисленных периодических изданиях того времени: историко-революционных («Пролетарская революция», «Каторга и ссылка», «Красный архив»), научно-теоретических («Под знаменем марксизма», «Вестник Социалистической (с 1924 г. – Коммунистической) академии», «Историк-марксист», «Большевик», «Борьба классов», «Воинствующий материалист»), литературно-критических («Печать и революция», «Книга и революция», «На литературном посту», «Литература») и в газетах («Правда», «Известия», «Вечерняя Москва»). Монографическое исследование вопроса только начиналось.

В 1950-е–1960-е гг. в связи с тем, что изучение народничества 20 лет находилось под запретом и, следовательно, систематического осмысления его не велось, инициаторами обсуждений вновь выступили периодические издания. На этот раз обмен мнениями проходил на страницах журналов «Вопросы истории», «История СССР», «Вопросы литературы» и «Вестников» вузов. Затем было опубликовано несколько монографий по истории революционного народничества. Для нас особый интерес представляют исследования Г.Г. Водолазова, В.А. Твардовской, М.Г. Седова, С.С. Волка, Р.В. Филиппова. В 1970-е–1980-е гг. монографии, наряду с периодикой, играют уже определяющую роль в освещении народнического этапа в русском революционном движении в целом и социально-политической концепции Ткачева, в частности. Среди них выделим, как наиболее значимые, работы Б.М. Шахматова, Е.Л. Рудницкой, В.А. Малинина, Р.Н. Блюма, И.К. Пантина.

Характерная черта постсоветского периода – значительный удельный вес монографических исследований. С точки зрения оценок революционной теории Ткачева, наиболее важны для нас работы О.В. Будницкого, В.А. Исакова, В.Д. Жукоцкого, Б.С. Итенберга, И.А. Камынина, Я.Ю. Шашковой, А.А. Ширинянца, А.И. Широкова. Представляют научный интерес и многочисленные рецензии этого времени, например, рецензии Я.Г. Рокитянского, Д.В. Чернышевского, С.В. Тютюкина, В.Ф. Антонова на книгу Е.Л. Рудницкой о Ткачеве.

Обзор источников позволяет заключить, что вопросы изучения революционной теории П.Н. Ткачева в отечественной исторической науке и ее роли в русском освободительном движении обеспечены достаточно широкой источниковой базой.

В третьем параграфе «Личность П.Н. Ткачева в контексте пореформенной эпохи» рассматриваются вехи политической биографии П.Н. Ткачева. Отмечается, что с молодых лет для Ткачева был свойственен редукционизм мышления, когда все разнообразие явлений культурной и общественной жизни рассматривалось им сквозь призму пригодности и полезности для революционного дела. Материалистически мысливший, отрицавший Бога, Ткачев сформировал для себя новый духовный идеал, символ, в который безгранично верил. Возведя в абсолют культ революционности, Ткачев видел только один путь для преобразования России – путь революционного переворота, иные пути были для него немыслимы. Радикализм Ткачева был обусловлен нежеланием ждать, неприятием эволюционного развития общественных форм, стремлением как можно скорее осуществить на практике свои идеи.

С другой стороны, Ткачев был человеком своего времени. Развитие радикализма в пореформенную эпоху стимулировалось, в том числе и непоследовательной политикой правительства и лично императора Александра II, который пытался сбалансировать жесткость и либеральность в отношении молодого поколения. Осознание того факта, что радикализм это не причуда юных умов, временное отклонение от нормы, а реальная разрушительная сила пришло поздно. В результате все усилия правительства уничтожить революционно-разночинский дух оказались безуспешными. Вместе с тем идейная непримиримость Ткачева-революционера соседствовала с его врожденной интеллигентностью в частной жизни. Он не хотел причинить кому-либо зло и свято верил, что сумел создать ту единственную модель преобразования общества, которая принесет, наконец-то, мир, спокойствие обществу и счастье русскому народу.

Во второй главе «П.Н. Ткачев в отечественной исторической науке второй половины XIX в. - 1920-х гг.» с целью понимания сути дискуссий, которые развернулись в отечественной историографии вокруг теоретического наследия П.Н. Ткачева, прослеживаются этапы становления и развития его социально-политических взглядов, характеризуется процесс изучения революционной теории П.Н. Ткачева в отечественной историографии второй половины XIX – начала XX в. и в первое постреволюционное десятилетие.

В первом параграфе «Революционная теория П.Н. Ткачева в исторической ретроспективе» проанализированы основные положения революционной теории П.Н. Ткачева. В отличие от других представителей народнического направления, Ткачев не абсолютизировал устойчивость крестьянской общины. Считая ее основой будущего социалистического строя, он отчетливо видел процесс разложения русской поземельной общины, углубление имущественного расслоения в крестьянской среде, появление категории кулаков, проникновение в деревню товарных отношений, развитие фабричного производства и городской жизни. Ткачев прогнозировал разрушение общины и для того, чтобы не допустить этого призывал к немедленному революционному действию. Он выступал против незамедлительного уничтожения института государства, считая, что достичь коммунистического идеала можно только через переходный этап.

????????????l

!твенного и нравственного развития должно иметь власть над большинством. Используя диктаторские методы, меньшинство вправе навязать большинству «правильное» сознание и понимание нового строя. В категорию большинства, или как он чаще писал «народа», Ткачев включал, преимущественно, крестьянское население страны. Он называл идеалы русского народа консервативными, костными и рутинными, говорил о неспособности его выполнять созидательные функции. Народ, по мнению Ткачева, способен только разрушить старый мир, дальше он не пойдет. И поэтому строить новое общество правомочно исключительно революционное меньшинство, которое в процессе перестройки экономической, социальной и политической структуры общества не может рассчитывать на поддержку народа.

Во втором параграфе «Изучение революционной теории П.Н. Ткачева в отечественной историографии второй половины XIX – начала XX в.» раскрывается суть оценок социально-политических взглядов Ткачева в дореволюционной историографии. В этот период его имя упоминалось, как правило, в воспоминаниях, энциклопедических статьях, общих трудах по истории русского освободительного движения и общественной мысли, а также использовалось в полемике меньшевиков и эсеров с большевиками. Одним из первых обратился к анализу идейного наследия Ткачева Г.В. Плеханов. В теории Ткачева он выделял две основные тенденции – бланкистскую и анархическую. Бланкистская тенденция была связана с большим вниманием к политической борьбе и захвату власти посредством заговора, анархическая – с подчеркиванием самобытности русского исторического процесса и коммунистических инстинктов русского народа, его постоянной готовности к революции. Следуя за Ф.Энгельсом, Г.В. Плеханов неправомерно причислял ткачевизм к разновидности, изверившегося в неполитическое развитие бакунизма. Патриарх российской социал-демократии отметил также факт прямого влияния учения Ткачева на формирование идеологии народовольчества за исключением оценки момента, наиболее подходящего для социалистической революции.

Если ткачевская составляющая народовольческой концепции возражений, как правило, не вызывала, то вывод Г.В. Плеханова об эпигонстве доктрины Ткачева не был поддержан большинством авторов. Так, А.Х. Христофоров, Н.Ф. Анненский, С.Г. Сватиков, Д.Б. Рязанов, Б.Б. Глинский, Н.А. Рожков, Н.С. Русанов, А.А. Корнилов и другие называли Петра Никитича самостоятельным теоретиком революции, привнесшим новые идеи и резко противопоставившим их бакунизму и лавризму. В дореволюционной историографии впервые была обозначена проблема отношения Ткачева к террористическому методу.

В начале XX в. имя Ткачева и понятие «бланкизм» активно использовались в идейно-политической борьбе между двумя течениями российской социал-демократии. Лидеры меньшевистского крыла (Г.В. Плеханов, А.С. Мартынов, А.Н. Потресов) неоднократно указывали на черты псевдомарксизма в рассуждениях большевиков и В.И. Ленина в особенности. С ними были солидарны и эсеры (В.М. Чернов, М.В. Вишняк, Н.В. Святицкий).

С работами Ткачева В.И. Ленин познакомился в 1900 г. в Женевской публичной библиотеке. По свидетельству В.Д. Бонч-Бруевича, статьи в «Набате» произвели на Ленина большое впечатление своей бескомпромиссностью, точностью анализа, ясностью мысли, способностью предугадывать развитие социально-политической ситуации. На основании исследования обширного публицистического наследия Ленина мы пришли к выводу, что бланкизм в русской его ипостаси, проповедовавшийся Ткачевым, во многом определил ленинскую модель социалистической революции. Об этом свидетельствуют неоднократно повторявшиеся в различные периоды деятельности Ленина, мысли о небольшой централизованной и конспиративной группе профессиональных революционеров как ядре революционного движения; значимости принципа «цель оправдывает средства»; об использовании подходящего момента для захвата власти, даже если этот момент не будет подкреплен социально-экономическими предпосылками, так как непозволительно ждать того времени, когда народная масса поумнеет и осознает свои потребности; о революционной диктатуре и революционном правительстве и т.д.

В третьем параграфе «Исследование социально-политических взглядов П.Н. Ткачева в период становления советской исторической науки» освещается ход изучения революционной теории П.Н. Ткачева в первое постреволюционное десятилетие. На протяжении указанного периода шла полемика об историческом значении русского якобинства. В центре ее стоял вопрос об идейных основах большевизма. Дискуссия разделила советских историков на два непримиримых лагеря. На одном фланге находились исследователи, считавшие, что якобинско-бланкистская концепция оказала значительное влияние на ленинскую модель социалистической революции и практику большевистских преобразований. Среди них следует выделить Б.П. Козьмина, отмечавшего, что многие идеи Ткачева близки современности; Б.И. Горева, подчеркивавшего, что после Октябрьской революции В.И. Ленин следовал методам якобинской диктатуры; М.Н. Покровского, утверждавшего, что, по его мнению, первый русский марксист Ткачев, предвосхитил тактику пролетарской революции; С.И. Мицкевича, выдвинувшего ключевой тезис, гласивший, что Октябрьская революция в значительной степени произошла «по Ткачеву».


загрузка...