Эволюция функциональных принципов гражданского процесса (25.05.2009)

Автор: Воронов Александр Федорович

В последующих нормативных правовых актах: Псковской судной грамоте (далее – ПСГ), судебниках, Соборном уложении 1649 г. (далее – Уложение) письменность укрепляет свои позиции: дела возбуждались письменными заявлениями, речи участников записывались, решение выносилось письменно. Постепенно сложился следующий порядок судопроизводства: в первой части, «судебном следствии», исследовались все доказательства и составлялся «судный список» или «доклад», то есть документ, подобный протоколу заседания, а уже по нему на стадии «вершения» суд (зачастую не тот, в котором исследовались доказательства, а вышестоящий) разрешал дело по существу.

К середине XIX века в России этот порядок судопроизводства, который называли «письменным», в целом сохранился, несколько усовершенствовавшись: сначала суд собирал и исследовал доказательства, затем канцелярией суда по делу готовилась выписка или «доказательная записка», в которой отражались «ход и существо дела». Затем эта записка докладывалась секретарём суду, который на основании доклада и принимал решение.

Таким образом, говорить в этот период об устности судебного разбирательства как о принципе права вряд ли возможно, скорее можно говорить о наличии принципа письменности: судьи при принятии решения в заседании получали информацию из письменного, заранее составленного, доклада.

Нормами УГС было установлено устное судопроизводство, ст. 13, 324 и др. определяли, что словесные объяснения и «состязания» воспринимает непосредственно суд, который и принимает решение. В научной литературе разрабатывались основы принципа устности. В то время почти все учёные (Е.В. Васьковский и др.) связывали устность с процессом доказывания, с непосредственным восприятием судьями доказательственного материала в заседании. Есть основания считать, что именно в это время устность обрела черты принципа процесса.

Октябрьская революция 1917 г. не изменила направление развития принципа, в ГПК РСФСР 1923 г. он, хотя прямо и не был закреплён, но определялся рядом норм (9, 104 и др.). Советская процессуальная наука начала рассматривать устность как принцип лишь в 40-50 г. прошлого века (В. Гранберг, С.Н. Абрамов, К.С. Юдельсон).

То, что «разбирательство происходит устно» было прямо установлено в ГПК РСФСР 1964. В науке принцип традиционно раскрывался положениями о том, что все участники выступают перед судом, дают объяснения, показания устно, доказательства устно обсуждаются и исследуются (В.М. Семенов). Примерно также принцип трактуется и в настоящее время.

Автор считает, что эволюция содержания принципа проявилась в том, что вся информация (а не только доказательственная) должна передаваться в судебном разбирательстве от одного участника к другому в устной форме, что не исключает передачу этой же информации в иных формах и письменную и иную фиксацию этой передачи. Однако развитие высоких технологий может скорректировать развитие принципа, поскольку место устной информации может в определённых случаях занять видеоинформация.

Параграф третий, «Эволюция принципа непосредственности судебного разбирательства». Развитие этого принципа во многом сходно с развитием принципа устности: по Русской правде судопроизводство, вероятнее всего, было непосредственным, судья лично воспринимал все объяснения, доказательства. Непосредственность сохранилась и позже, в период действия ПСГ. Такие процессуальные действия, как ордалии или поединок, вряд ли можно было воспринимать иначе, как непосредственно. Однако такую непосредственность вряд ли можно считать проявлением действия принципа процесса, поскольку она не была прямо закреплена нормативно, не говоря уже о доктринальной разработке принципа.

Постепенно между судьёй и доказательственным материалом появляются некие промежуточные звенья, прежде всего судебные чиновники. В конце концов, судьи стали «вершить» дела по «докладу», который готовился по результатам «следствия». Понятно, что о непосредственности восприятия доказательств говорить уже не приходится.

Пётр I своими указами постарался вернуть непосредственность (и устность) в судопроизводство, стороны должны были являться в суд, давать объяснения и представлять доказательства суду непосредственно.

Однако дальнейшая практика вернулась к старым порядкам: решения принимались судами по заранее подготовленной «выписке».

Таким образом, дореформенный (1864 г.) гражданский процесс скорее был принципиально опосредствованным, чем непосредственным.

??????????Є

$от к непосредственности разбирательства. Многие учёные того времени рассматривали непосредственность как составную часть иных принципов, например, устности. Однако некоторые из них (А.Х. Гольмстен, Е.В. Васьковский) рассматривали непосредственность как самостоятельное положение и принцип. «Между судом и исследуемыми фактами должно быть возможно меньше посредствующих инстанций» - так суть принципа определял Е.В. Васьковский. По-видимому, непосредственность разбирательства как принцип сформировался в это время.

Хотя в ГПК 1923 г. принцип прямо закреплён не был, из многих норм кодекса следовало, что он продолжал действовать. Да и советская доктрина в 20-х годах XX в. рассматривала непосредственность как принцип гражданского процесса (В.А. Краснокутский). Затем долгие годы он в научных и учебных работах не упоминался, но в начале 50-х годов непосредственность вновь позиционируется как принцип процесса (С.Н. Абрамов, А.Ф. Клейнман), причём явно под влиянием норм уголовного процесса.

Основами гражданского судопроизводства 1961 г. и кодексами республик СССР принцип был закреплён нормативно (ст. 146, 192 ГПК РСФСР): «суд обязан непосредственно исследовать доказательства по делу», решение должно основываться на доказательствах, «которые были исследованы». В науке принцип трактовался в соответствии с этими нормами, но с добавлением того, что доказательства, по возможности, должны быть первоисточниками.

Существенных изменений в трактовке принципа с тех пор не наблюдается. Автор считает, что основным направлением эволюции принципа непосредственности судебного разбирательства является личное восприятие судьями в заседании информации об обстоятельствах дела из источников, на которые эти обстоятельства воздействовали непосредственно. Однако развитие технологий в области связи может оказать влияние и на этот принцип, например, станет возможным проводить заседания без физической явки участников разбирательства в суд.

Четвёртый параграф, «Непрерывность судебного разбирательства: история и перспективы развития принципа». Никаких явных упоминаний о принципе непрерывности в дореформенном (1864 г.) законодательстве не обнаруживается. Можно предположить, что в Древней Руси многие судебные решения принимались на месте и сразу, однако по более позднему законодательству, когда дело разрешалось судом на основании «судных списков», «докладов» о непрерывности речи быть не могло, поскольку само составление этих докладов предполагало дискретность разбирательства. Да и понятие «перерыв» практически не упоминается, хотя институт «отсрочки» разбирательства в Уложении разработан достаточно подробно.

По УГС также невозможно определить наличие принципа, хотя Е.В. Васьковский в своих работах упоминает о принципе «концентрации», по которому желательно исследовать все доказательства «в одном и том же заседании, непосредственно перед постановлением решения».

В советском законодательстве, как и в науке, многие годы принцип не упоминается. Однако в начале 50-х годов С.Н. Абрамов позиционирует непрерывность как принцип гражданского процесса: состав суда в заседании должен быть неизменным; в случае отложения дела разбирательство начинается сначала; перерыв в заседании возможен, но в перерыве нельзя рассматривать другие дела. Как указывал М.А. Гурвич, этот принцип действует в гражданском процессе «по аналогии» с уголовным процессом. Поскольку этому принципу настоятельно рекомендовали следовать на практике высшие судебные инстанции страны, можно сказать, что он сформировался в это время.

Принцип был закреплён в Основах гражданского судопроизводства СССР 1961 г. и ГПК республик (ч. 3 ст. 146 ГПК РСФСР 1964 г.). В науке одним из спорных был и остаётся вопрос о том, входит ли неизменность состава суда составляющей в этот принцип. Большинство учёных, как и автор диссертации, считали и считают, что не входит, поскольку это положение является составляющей принципа непосредственности.

На практике же непрерывность доставляла во многих случаях судьям (да иногда и другим участникам процесса) много неудобств: при отложении разбирательства многие процессуальные действия приходилось совершать повторно. Это было особенно нерационально при длительном разбирательстве. Поэтому при разработке новых процессуальных кодексов в конце прошлого века появились предложения об «отмене» данного принципа. В итоге принцип сохранился лишь в гражданском и конституционном судопроизводстве, а в УПК и АПК РФ он не закреплён.

Автор считает, что обязательная концентрация внимания судей на одном конкретном деле не может не осознаваться как верное правило. Сложности практического применения принципа связаны с институтом отложения дела, который требует совершенствования. Цель совершенствования - восстановление в памяти судей и других участников процесса процессуальных действий, совершённых до отложения разбирательства, если их объём достаточно большой, без повторного совершения этих действий. Этой цели может служить усовершенствованный институт судебного доклада.

Третья глава диссертации, «Эволюция принципа диспозитивности», состоит из трёх параграфов.

В первом параграфе, «Диспозитивность гражданского процесса в период от Русской правды до начала XX в.», указывается, что по Русской Правде процесс был состязательным, «тяжба», таким процесс оставался и позже, например, по ПСГ. Производство, как правило, начиналось с «поклёпа» истца, стороны были вправе в определённых пределах распоряжаться материально-правовыми требованиями и возражениями: ответчик вправе ответить «иском на иск», стороны могли примириться в суде.

Следует, видимо, признать, что основные правила, являющиеся содержанием принципа диспозитивности (начало процесса происходит по инициативе истца, он определяет размер своего требования, стороны вправе закончить дело мировым соглашением и др.), действовали с самого начала существования правосудия.

Примерно с конца XV века процесс распадается на состязательный или обвинительный («суд»), который напоминал «тяжебный», и на розыскной или инквизиционный («розыск»), по которому рассматривались важные уголовные (в современном понимании) дела. «Розыск» мог возникнуть по инициативе судебного органа, по доносу, с «язычной молвки»; государство поддерживало «обвинение».

Состязательный процесс начинался с подачи челобитной истцом, в которой должно быть ясно сформулировано его материально-правовое требование. Уже в Уложении были установлены основные правила распоряжения истцом своими материальными требованиями, мирового соглашения, основы процессуального правопреемства, правила однократности судебной защиты конкретного субъективного права.

Реформы Петра I, хотя традиционно характеризуются как переход от следственного к розыскному процессу, в плане диспозитивности мало что изменили: дело возбуждалось по иску «челобитчика», он формулировал материально-правовые требования, ответчик мог признать их и т.д. Однако в начале реформ недостаточно ясные и подробные указы о переходе к розыску по всем делам порождали судебный произвол, розыскные правила иногда применялись к чисто гражданским делам, например, ответчики подвергались пытке и принуждались к сознанию в справедливости иска.

Учреждения для управления губерний 1775 г. примечательны тем, что в губерниях учреждались отдельные Палата уголовного суда и Палата гражданского суда, что само по себе играло важную роль в разделении состязательного и инквизиционного процесса. Кроме того, в этом акте было чётко закреплено одно из важнейших правил диспозитивности: без обращения в суд заинтересованного лица нет гражданского судопроизводства.

В Сводах законов Российской империи, в частности, издания 1857 г. (далее – Свод законов), уже подробно регламентируются правила написания и предъявления искового прошения, встречного прошения, мирового соглашения, признания требования. К этому времени относятся и первые научные работы, в которых раскрываются вопросы диспозитивности: И. Лапинского, К Кавелина. Первый утверждал, что возбуждение дела по инициативе истца отличает собственно гражданские дела от уголовных, последний подчёркивал, что состязательная форма определяется самим существом гражданских прав.

В нормах УГС не упоминается собственно о диспозитивности, однако вопросы предъявления прошения, его содержания, уменьшения требования, примирения сторон, встречного иска, признания (ст. ст. 256, 332, 337, 379 - 484 и др.) нашли более полное отражение. Ст. 706 прямо закрепляла, что суд «не имеет права постановлять решения о таких предметах, о коих не предъявлено требования, ни присуждать более того, что требовалось тяжущимся».

В теории диспозитивность рассматривали как составную часть принципа состязательности, не выделяя, как правило, в самостоятельный принцип (В.И. Адамович, Е.А. Нефедьев, Ю.С. Гамбаров), некоторые учёные выделяли её в отдельный принцип (Е.В. Васьковский, Т.М. Яблочков). Однако практически все видели исток процессуальной диспозитивности в автономии частного права.

Отличительная черта гражданских прав состоит в том, отмечал Е.В. Васьковский, что они предоставлены в полное распоряжение своих обладателей. Граждане пользуются в области своих частных отношений автономией, ограничиваемой законом только в виде изъятия, в немногих случаях. Во-первых, будучи результатом частноправовой автономии, принцип диспозитивности не может выходить за ее пределы. Во-вторых, каждая сторона может осуществлять принадлежащее ей право распоряжения спорными объектами в процессе, не нарушая при этом прав другой стороны.

В параграфе втором, «Эволюция принципа диспозитивности в период с 1917 г. по 2002 г.», исследуется эволюция принципа в советское время.

Революция не могла не повлиять на этот принцип, причём развитие его пошло по двум направлениям: усиление роли суда и других государственных органов и расширение возможностей изменения иска. Так, были сняты имевшиеся до революции ограничения по изменению основания иска, стало возможным «расширять дело новыми требованиями» и «привлекать новых лиц». С 1918 по 1923 г. многие дела суд мог возбуждать по собственной инициативе. Возросла роль прокуратуры, которой дано было право возбуждать дела, предъявляя различные требования в интересах других лиц. Всё это трактовалось как стремление к тому, чтобы суд удовлетворял «явно справедливые требования» даже если истец затруднялся правильно их формулировать из за возможной своей неосведомлённости.

Теоретические исследования принципа проводились и в 20-е года (А.Г. Гойхбарг), однако понятие «диспозитивность» в отношении гражданского процесса употребляется лишь в 40-е годы (В. Гранберг). С.Н. Абрамов в своих работах конца 40-х – начала 50-х годов даёт развернутое понятие принципа: «свобода в пределах … закона распоряжения сторон объектом процесса (самим материальным правом)» в сочетании с процессуальной активностью суда, прокуратуры, иных органов.

М.А. Гурвич, развивая учение дореволюционных процессуалистов, охарактеризовал диспозитивность как «движущую силу» процесса: возникновение, развитие, окончание процесса прежде всего зависит от воли сторон.

В научных трактовках право распоряжения процессуальными правами также зачастую включалось в содержание принципа (В. Гранберг, А.Ф. Клейнман, М.А. Гурвич).

ГПК 1964 г. в целом сохранил направление развития принципа: сочетание активности суда (суд мог выйти за пределы исковых требований, осуществлял контроль за распорядительными действиями сторон) и прокуратуры (иных органов) (ст. 41, 42) с широкими правами сторон по распоряжению требованием (ст. 34 и др.).


загрузка...