Социальный хаос в российском обществе (24.02.2009)

Автор: Байрамов Вагиф Дейрушевич

Идентификационные стратегии российского населения характеризуются как отходом от традиционной государственной матрицы, так и неприятием моделей гражданской идентичности, опирающейся на институты социального порядка. Такая идентификационная аморфность объяснима не только недоверием к социальным и государственным институтам, но и стремлением укрепить чувство безопасности посредством принадлежности к микрогруппам, группам социальной взаимопомощи, группам по интересам, что приводит к нарастанию социального хаоса на социальном мезоуровне и делает невозможной интеграцию в обществе через систему базисных идентичностей, достижения идентификационного консенсуса.

Восприятие социального хаоса как состояния социальной жизни определяется выбором индивидуальных стратегий, направленных на удовлетворение элементарных жизненных потребностей или реализацию социально-фиксированных установок, связанных с сохранением и переносом социальных позиций, а также выработкой собственных поведенческих кодов. Социальный хаос легитимируется через социальную неуверенность, отказ от планирования будущего, что усиливает страхи и тревоги общества. Неактуализированность высших социальных диспозиций приводит к возрастанию уверенности в себе и позиционированию невозможности влиять на происходящее в стране, что осложняет институционализацию социальных отношений.

Российское общество переживает период ценностного индифферентизма, что означает декларирование ценности порядка при негативном отношении к демократическим ценностям. Однако, ценностные ориентации россиян в целом инструментальны, построены на значимости профанных личных целей и не выходят на уровень служения обществу, демонстрируя ценность порядка исключительно либо в социально-ностальгическом смысле, либо в качестве расширения групповых возможностей. Ценностные ориентации российского населения позволяют говорить не о расколе общества на «традиционалистов» и «достиженцев», а о поиске наиболее оптимальной схемы легитимации поведения в условиях социального хаоса.

Научно-практическая значимость диссертационного исследования подтверждается выводами и положениями, характеризующими социальный хаос в российском обществе как структурно-институциональную особенность его состояния и развития, связанную с воспроизводством социальных диспропорций и вынужденной индивидуализацией населения в условиях сегментации социальных отношений.

Материалы диссертационного исследования могут быт использованы при подготовке учебных пособий по социологии социальных отношений и социальных изменений, социального управления, теории социальных институтов, а также в системе повышения квалификации и при чтении лекций по общей социологии и социологии молодежи и социальной политике.

Апробация работы. Результаты диссертационного исследования докладывались и обсуждались на всероссийских и региональных научных конференциях: на Всероссийском социологическом конгрессе «Российское общество и социология в XXI веке: социальные вызовы и альтернативы» (Москва, 2003 г.) и II Всероссийском социологическом конгрессе «Глобализация и социальные изменения в современной России» (Москва, 2006 г.), а также на Международной конференции «Роль идеологии в трансформационных процессах в России: общенациональный и региональный аспекты» (Ростов-на-Дону, 2006 г.), Международной научно-практической конференции «Молодежь. Инновации. Будущее» (Ростов-на-Дону, 2008 г.), III Всероссийском социологическом конгрессе «Социология и общество: проблемы и пути взаимодействия» (Москва, 2008 г.), IV Всероссийской научной конференции Сорокинские чтения «Отечественная социология: обретение будущего через прошлое» (Ростов-на-Дону, 2008 г.).

Диссертация обсуждена и рекомендована к защите на заседании кафедры социологии, политологии и права ИППК ЮФУ. По теме диссертации опубликовано 25 работ общим объемом 31,84 п.л.

Структура работы. Диссертация состоит из введения, четырех глав, включающих двенадцать параграфов, заключения, списка используемой литературы.

ОСНОВНОЕ СОДЕРЖАНИЕ РАБОТЫ

Во Введении раскрывается актуальность исследования, дается краткая характеристика состояния научной разработанности темы, обосновывается теоретическая база исследования и его исходные методологические принципы, формулируются основные цели и задачи, объект и предмет научного анализа, раскрывается научная новизна и практическая значимость диссертации.

В Главе 1 «Теоретико-методологическое обоснование исследования социального хаоса» рассматривается феномен социального хаоса в теоретико-методологическом ключе, обосновываются рамки его интерпретации в связи со спецификой российского варианта социального развития и местом социального хаоса в анализе происходящих в российском обществе социальных изменений.

В параграфе 1.1 «Теоретико-методологические подходы исследования социального хаоса в жизни и развитии общества» анализируются теоретические подходы к проблеме социального хаоса с целью сравнения аналитического, объяснительного и эвристического потенциалов в осмыслении данного социального феномена.

По нашему мнению, классическая социология основана на образе общества, связанном с упорядоченной общностью, в котором существует координация социальных отношений, институциональность воспроизводится самой логикой социального развития. Поведение индивидов свободно от внешнего принуждения и давления, религиозного или светского авторитетов и законов и регулируется в соответствии с признанными в обществе интегративными и социальными ценностями. Соответственно, маргинальные слои как потенциальные носители социального хаоса также вовлечены в систему стабильных социальных отношений и нацелены на достижение социального удовлетворения исключительно институциональными способами. Конечно, идеальная модель общества не может быть социальной религией и не дает основания рассматривать социальный хаос как крайнюю точку в развитии общества. Социальный хаос в эволюционном контексте классической социологии является, можно сказать, социальной антиценностью или аттитюдом реликтового анархического сознания.

Подчеркивается, что в классической социологии кризисы общественной жизни связываются с дисфункциональностью, социально-ценностной аномией, как это предполагал Э. Дюркгейм, или преобладанием аффективного действия, по схеме М. Вебера.

Хотя Вебер видел издержки порядка в том, что люди, столкнувшись с отклонениями от социального порядка, не готовы предпринять что-либо для восстановления порядка, очевидно, что социальный хаос квалифицируется как социальный регресс, как упадок общества, для Дюркгейма тот же социальный регресс означал переход от неорганической солидарности, от того, что в традиционном обществе социальный порядок удерживался за счет угнетения низших социальных слоев, их молчания и раболепия. Таким образом, социальный хаос выявляется как состояние, предшествующее современному обществу, или как вероятность кризиса рационализации, что определяет зависимость от идеи порядка.

Сравнительный анализ позиций Э. Дюркгейма и М. Вебера дает основание считать, что социологическая мысль формулирует в первую очередь оценку социального хаоса через бинарность «порядок/беспорядок», обозначая границы социального хаоса как реликтового состояния или состояния дискоординации социальных отношений, их неупорядоченности. Из определения социального хаоса в контексте социальной стабильности общества следует, что социальный хаос наступает, когда индивиды или группа не действуют по принципу социальной солидарности, по логике разделения труда и пытаются навязать обществу порядок, противоречащий формуле коллективного сознания. В образе общества классической социологии основное значение имеет недопущение хаоса, и вследствие этого общественное развитие трактуется исключительно в социально-эволюционном контексте. И Дюркгейм с позиции органической солидарности, и Вебер, который ассоциирует порядок бюрократии, едины в анализе социального хаоса как дисбаланса общественных и личных интересов. Но если Дюркгейма беспокоит культ индивидуализма, Вебер критикует рационализацию общественной жизни и индивидуализацию, что может привести к социальному хаосу как ложному образу свободы, возможности социального раскрепощения индивида. Рационализация общественной жизни, таким образом, мыслится Дюркгеймом не только как способ преодоления реликтового социального хаоса, но и риск наступления хаотических времен, если рационализация не будет иметь пределы в самостоятельном поведении отдельных людей.

Мы полагаем, что, согласно схеме Т. Парсонса, социальный порядок не может быть достигнут исключительно неэкономическими и неполитическими методами, если отсутствуют интегративные ценности, если в социетальной сфере не происходит переход от партикулярных к универсальным интересам. Социальный хаос возникает в современном обществе как следствие усложнения общественной жизни, если та или иная социальная группа не включена в социально-ролевые поведенческие комплексы, ориентированные на социальную интеграцию. В образе общества Т. Парсонса социальный хаос преодолевается путем дифференциации, но одновременно может воспроизводиться.

Итак, структурный акцент в понимании и объяснении социального хаоса, рассматривающий его исследование исключительно через равновесие общества на социальном мезоуровне, вызывает ряд возражений со стороны исследователей, ставящих вопрос о том, что социальный хаос не может быть интерпретирован без понимания социальных коммуникаций, как это делает Ю. Хабермас. Ясно, что классическая социологическая парадигма, исходя из социальной стабильности и социального порядка и рассматривая только структурные закономерности социального хаоса, исключает из анализа агрегированный эффект деятельности отдельных индивидов или групп, которые нацелены на деятельность в условиях социальных диспропорций, и у которых социальный хаос ассоциируется со сферой социальной свободы. Исходя их того, что нельзя интерпретировать социальный хаос только как следствие структурных изменений и того, что социальный хаос является не только сопутствующим фактором общественного развития, но и может констатироваться как долговременное состояние общества, балансирующего на грани распада, можно считать, что структурные перекосы, отмечаемые классической социологией и квалифицируемые как кризисные состояния, не дают возможности рассматривать состояние общества как следствие влияния совокупных эффектов социальной микросреды.

Установлено, что П. Бурдье видит в социальном хаосе ассиметричность социального пространства, и если различные формы доминирования легитимированы, если они не получают культурно-символического измерения, то возможен социальный хаос как условие социального обособления или проявления социальной субъективности путем «хабитуализации» социального хаоса. Социальный порядок связан с процедурой социального доминирования, и Бурдье предостерегает от того, чтобы отождествлять формальное следование процедурам социальной номинации поддержке социального порядка, поскольку присоединение к социальной номинации только легитимирует интересы той или иной группы и индивида, но не дает основания считать, что индивид принимает социальный порядок как ценность своего существования.

Раскрыто, что в понятии рефлексивного общества Э. Гидденса содержится признание социальной компетентности акторов и, одновременно, непреднамеренности практической деятельности людей. Однако в логике исследования Э. Гидденс придерживается позиции различения дискурсивного и практического мышления. Именно практическое мышление может привести к социальному хаосу, если не осуществляется коллективный рефлексивный мониторинг. Социальный хаос может содержать определенный инновационный потенциал, но он не содержит риски, которые при отсутствии социальной компетентности приводят к распаду общества.

Выявлено, что З. Бауман видит социальный хаос как естественное состояние общества. Описывая состояние хаоса в терминах универсализации, Бауман исходит из того, что состояние хаоса определяется и глобальными, и внутренними сдвигами в жизни общества. Во-первых, для него очевидно, что современное общество фрагментировано, и социальный хаос определяет границы социального поведения людей.

Итак, социальный хаос, по существу, представляется недифференцированным целостным явлением, в то время как, можно полагать, социологический анализ должен основываться на определении не только пределов социального хаоса, но и выявлении тех условий, которые способствуют его появлению. Задача состоит как раз в том, чтобы, описывая социальный хаос как состояние общества, определять тенденции его развития, т.е. рефлексировать по поводу его динамического характера и возможных переходов в состояние кризисности и установление порядка.

В параграфе 1.2 «Социальный хаос и социальная транзиция российского общества» содержится анализ социального хаоса в контексте концепта социальных трансформаций российского общества.

На наш взгляд, в концепции социальных изменений российского общества наиболее упорядоченной представляется схема модернизации запоздавшей или рецидивирующей. В контексте нашего диссертационного исследования целесообразно обратить внимание на аналитический аспект, охватывающий изменения в экономике, политической сфере, образовании и культуре и, наконец, в формировании новой стратификационной модели. Модернизация представляет организацию социальной жизни, так как содержит переход от традиционного к современному обществу, секуляризацию общественной жизни, формирование социальной структуры, ориентированной на социальную мобильность, и наконец антидогматизм и веру в науку и разум.

Подчеркивается, что признание различий стартовых условий модернизации и ее многообразие представляет собой уступку социальному хаосу, хотя допускается, что общество движется в контексте интенсификации модернизации, к рационализации общественной жизни. В то же время допущение вариативности способов осуществления модернизации порождает определенные страхи, связанные с социальным хаосом, распадом общественных систем, ведь избыточность модернизации, резкость и непредсказуемость перемен может обойтись обществу тем, что оно утратит основы порядка. Общества, которые выбирают путь модернизации, одинаково должны быть готовы как к эффективности достигнутых результатов, так и к демодернизации, к усилению отставания от государств-маяков модернизации.

Несмотря на дефиницию в аналитической мысли, на наш взгляд, концепт социальной модернизации ограничивает возможность исследования социального хаоса, так как в данном случае допущение вариативности развития не предполагает возможность возникновения социального хаоса, а следует постулированию социальной упорядоченности и сужает возможности социального хаоса только к отсталости масс и мобилизации политических элит. Но дело не в том, что в обществе может существовать слабое стремление к маргинализации, а в том, что модернизация, порождая вроде бы закономерные институциональные и структурные изменения, создает фоновые практики для того, чтобы низшие социальные классы, как отмечал еще К. Манхейм, начинают претендовать на равный статус с элитами. Если сравнить с традиционным обществом, неэффективными оказываются формы социального взаимодействия, построенные на наследственном социальном доминировании. Возникающие новые группы не обязательно ориентируются на общезначимые интересы, а используют модернизацию для сохранения либо повышения собственного социального статуса, и нельзя безоглядно ожидать от элиты выражения общезначимых интересов и представлять ее группой, выражающей презентирующие общества, если не обращать внимание, что элиты, вступающие на путь модернизации, как правило, сформировались в условиях социально-профильного общества и представляют те же демократические институты как инструмент сохранения и воспроизводства власти. Помимо этого молчаливое согласие большинства населения отнюдь не означает их активное вступление в процесс социальной модернизации.

В российской социологии утвердилось представление, что общество уже прошло период социального хаоса, ассоциируемого с диким капитализмом и слабым государством 90-х гг. ХХ в. Но данная метафора, хотя и потворствует обыденному дискурсу и содержит веру в безальтернативность социального порядка, имеет определенные и теоретические, и социально-практические последствия, представляя государство как основу, как становой хребет российского общества, и получается так, что хаос в российском обществе связан с устранением государства, в то время как во внимание не берутся и предшествующее социальное и социально-организационное наследие, и сфера субъектно-деятельностной мотивации большинства российского населения. К российскому обществу, благодаря выработанному Т.И. Заславской и В.А. Ядовым схемам, применяется концепт социальных трансформаций, высокоактивных социальных преобразований на фоне социальной нестабильности. Между тем бесспорным достоянием трансформационного контекста является его нейтральность, векторность развития, когда фиксируется невозврат к прошлому, но не синхронизируются социальные изменения и отсутствуют критерии их социальной эффективности. Социальный хаос в таком исследовательском контексте игнорируется, ему придается характер сопротивления инертной социальной среды. Согласно данному положению, следует считать российское общество предрасположенным к социальному хаосу только в той мере, в какой неупорядоченность позволяет осуществлять структурные и институциональные изменения.

Не отрицая значения теории детерминизма, формулы причинно-следственных связей, необходимо обращаться к тому, что социальный хаос плодотворно интерпретируется в контексте неопределенности, признания тенденций, а не закономерностей, выступающих как непреложности общественного развития. Из анализа содержащихся в российской социологической мысли направлений следует, что социальный хаос может быть интерпретирован как качество социальной структуры общества, влияющее на функционирование социальных институтов.

В параграфе 1.3 «Социальный хаос: теоретико-методологических конструкт исследования» разработана трехмерная модель эмпирической верификации социального хаоса в российском обществе, который основывается на теоретических положениях структурно-деятельностного подхода.

В анализируемых нами парадигмах социального хаоса представлено его понимание как высокой социальной нестабильности социально-трансформационных эффектов и как непреднамеренных последствий быстрых социальных действий. Мы полагаем, что социальный хаос является состоянием сегментированности социальных отношений, близким к распаду, и сопровождающимся недостаточной интеграцией современных институтов и социально-ценностной аномией. В трансформационной концепции социального хаоса явно недостаточно демонстрируется как структурация, так и рационально-активистская модель. Очевидно, что социальный хаос в российском обществе содержит структурный и субъектно-деятельностный аспекты.

Иным образом, мы могли только постоянно воспроизводить дилемму «организованность/дезорганизованность», «порядок/спонтанеизм», т.е. фактически находиться в состоянии теоретической убежденности и веры, а не аналитического понимания, и игнорировать состояние социальных отношений. Поэтому чрезвычайно важно определить возможности не только квантификационного, но и качественного анализа социального хаоса, рассмотреть варианты российского хаоса в сравнении с аналогичными процессами в странах Восточной и Центральной Европы.

Мы полагаем, что социальный хаос в российском обществе воспроизводится системой социальных отношений, формами социального взаимодействия, в котором диспозиции личных и групповых интересов исходят из определения других как «чужих» и стремятся к доминированию, а не к согласованию, тем самым упреждая возможности такого состояния, при котором социальный хаос является «нон грата» для всех социальных групп и слоев. Хотя, казалось бы, общество устало от неопределенности, от переопределения правил социальной игры и жаждет реконструкции социального порядка, наведенного «железной рукой», подобное суждение не приближает нас к пониманию социального хаоса в системе производства/воспроизводства социальных отношений в российском обществе.

Предлагаемый нами структурно-деятельностный конструкт исследования социального хаоса опирается на выявление его интегральных критериев, связанных с воспроизводством социального хаоса как состояния социального обособления и исключения и может быть квантифицирован в критериях «независимости», социальной неуверенности. Если что и требует эмпирического подтверждения, это суждение о том, что россияне адаптировались к условиям жизни, а также, что российское общество в целом преодолело состояние социального хаоса. Для большинства россиян актуальной является свобода выбора, но предполагается, что ответственность за этот выбор должен нести кто-то другой: государство или работодатель.

Но, на наш взгляд, необходимо говорить не о неком врожденном социальном анархизме, а скорее о том, что данный критерий распределения ответственности является вторичным по отношению к указанным нами критериям социального доверия и социальной уверенности. Кроме того, что социальный хаос не может быть определен как состояние только отдельных групп, а представляется сквозной доминантой в поведении и деятельности россиян, конечно при этом необходимо четко разделять стремление к порядку в рамках микросоциума и достаточную терпимость к социальному хаосу в отношении собственной группы на социальном мезоуровне. Мы основываемся на интерпретации социального хаоса как диапазона состояний, которые и воспроизводят эффект социальной дезорганизации, дезориентации.

Описываемые нами индексы социального поведения позволяют выделить «плавающие» группы, которые находятся в состоянии постоянного столкновения интересов и не могут достичь согласия по базовым вопросам социальной жизни. Таким образом, исходя из воспроизводства социального хаоса и установки на его допустимость в социальном поведении, можно сказать, что выстраиваемая система эмпирических идентификаторов переинтерпретирует позиции россиян с казалось бы политической сферы на сферу социальных отношений, межгруппового взаимодействия.

Очевидно, мы должны исходить из того, что адаптивная теория, при всей ее успешности в исследовании отношения к изменениям, фактически скрывает существование групп социального хаоса в российском обществе, которые скорее презентируются как успешно адаптированные, в то время как законопослушное население оказывается зачисленным в разряд социально неадаптированных. Анализ социальной структуры российского общества, выявление структурного аспекта социального хаоса, таким образом, приводит к переносу полученных значений на субъектный аспект, а именно выявление динамики социального самочувствия, который должен быть оценен прежде всего в критериях социальной уверенности и социального доверия. Иными словами, мы можем исходить из того, что в теоретико-методологическом конструкте критерии идентификаций и ценностных ориентаций должны быть привязаны не к иерархии ценностей как таковой, а к социальным диспозициям, социальной мезаструктуре общества.

Таким образом, мы должны объединить совокупный эффект действий на уровне социальной структуры и на уровне межгруппового взаимодействия. Если социальный хаос относится к состоянию социальных отношений, то мы должны рассматривать не только градацию социальных диспозиций, но и социальных установок. Именно исходя из их структуры, следует делать выводы о том, насколько россияне готовы к определенным типам социального взаимодействия, и насколько социальные отношения связаны с наведением социального порядка или, наоборот, привнесением социального хаоса. То, что российская социология выдает за слабую консолидированность российского общества, в реальности является следствием определенных методологических упущений. На наш взгляд, существующие критерии идентификации нормативны и не учитывают сужение социально-статусных показателей до потребительских интенций включенности в круг близких. Конечно, можно сослаться на массовую индивидуализацию общества и на то, что социальные отношения находятся в состоянии социальной «турбулентности», неопределенности и, тем самым, поставить под сомнение социально-критериальные показатели, но тем не менее не следует рассматривать отношение россиян к социальному хаосу только в критериях ценности порядка по той причине, что социальный хаос, фиксируемый как антиценность, не может быть дифференцируем в иерархии ценностей.

Достижение объявленной нами цели основывается на исследовании потенциала социального хаоса как результата социально-профильной сословной структуры российского общества, его в большей степени гибридного состояния, вынужденного консенсуса традиционных и модернизированных форм социального бытия. Таким образом, в исследовании находят применение положения структурно-функционального и социально-конструктивистского анализа. Поскольку для выявления параметров социального хаоса в российском обществе главных механизмов его производства/воспроизводства, явно недостаточно исходить только из факторов структурного равновесия или считать, что при слабости общества население намеренно переходит на социальный микроуровень. Согласно логике диссертационного исследования, социальный хаос, который, безусловно, присутствует в контексте социальных изменений, связан не столько с несоответствием адаптивных возможностей населения и масштаба социальных изменений, сколько определяется самим характером российских трансформаций, где за формулой социальной транзиции на самом деле скрываются достаточно неординарные эффекты демодернизации экономики, развала социальной сферы, а также замещения культурно-символических ценностей амбивалентными предпочтениями, и тем самым общество оказывается в состоянии социальной неопределенности, которую, тем не менее, нельзя отнести к началу постмодерна, скорее фиксируя то, что в российском обществе не состоялась модернизация, и общество вступает в очередной раз на путь социальной бифуркации.

Глава 2 «Флуктуации социального хаоса в российском обществе» посвящена анализу структуризации российского общества в контексте реализации спонтанных социальных изменений.

Параграф 2.1 «Социальный хаос в дифференциации российского общества» направлен на выявление эффектов хаотичности в становлении новой структуры российского общества.


загрузка...