Лингвистические основы людической теории художественного перевода (24.01.2011)

Автор: Куницына Евгения Юрьевна

Глава 1 «Игра как структурообразующий принцип художественной переводческой эпистемы» посвящена основным теоретическим посылкам, на которых строится исследование – лингвистическим, литературоведческим, философским и теоретико-игровым – и включает рассмотрение: а) художественного (шекспировского) переводческого дискурса сквозь призму синархической аналитики, охватывающей переводоведение, лингвистику, литературоведение и философскую герменевтику (Раздел 1); б) игры как онтологического признака перевода (Раздел 2); в) теории игр применительно к переводу (Раздел 3); г) языковой личности переводчика с учетом игровой природы перевода как деятельности (Раздел 4).

В Главе 2 «Диалогика перевода эпохи постмодерна», состоящей из трех разделов, приводятся основные положения диалогической теории перевода (Разделы 1–2), представляющей собой закономерный феноменологический и герменевтический поворот в теории перевода эпохи постмодерна, с последующим теоретическим осмыслением симулакративных тенденций перевода на современном этапе (Раздел 3). Глава 3 «Искусство как игра: литература, художественный перевод, театр. Лингвосемиотические аспекты перевода драмы» посвящена вопросам, связанным с особенностями драмы как особого вида литературного и театрального искусства и перевода драмы как особой разновидности художественного, поэтического перевода (Раздел 1). Особое внимание в главе уделяется переводу для сцены, в частности рассматривается проблема сценичности перевода драмы (Раздел 2).

В центре внимания Главы 4 «Поэтика и эстетика игры художественного перевода» – поэтика и эстетика перевода драмы Шекспира. Уточнению объекта художественного перевода, а также определению единицы перевода поэтической драмы посвящен Раздел 1. В Разделе 2 рассматриваются вопросы остранения как приема искусства. В Разделе 3, продолжающем анализ остранения в шекспировской драме, исследуются вопросы взаимодействия слова и образа в оригинале и переводе, изучаются возможности применения закона золотого сечения к переводу драмы. Расширению игры Шекспира в игре-переводе его самой знаменитой трагедии «Гамлет» посвящен Раздел 4. Детальное рассмотрение здесь получают вопросы совместимости знаков культуры и аксиологического диссонанса переводчика. Освещается феномен шекспировской ремарки (ремарки как важного дискурсивного компонента драмы) в переводе.

В Заключении подводятся итоги проведенного исследования, обобщаются полученные результаты, намечаются перспективы дальнейших исследований.

Список литературы включает теоретические труды и сочинения, послужившие источником вдохновения и базой для формирования собственной концепции. Список источников примеров представлен основными и дополнительными источниками. В списке основных источников по изданиям в хронологическом порядке приводятся цитируемые переводы трагедии У. Шекспира «Гамлет», в список дополнительных источников вошли переводы других произведений драматурга и их подлинники.

Диссертацию дополняют Приложения. Приложение 1 представляет собой список из 45 шекспиризмов, восходящих к трагедии «Гамлет», с вариантами по десяти переводам. Приложение 2 – список драматических произведений Шекспира с указанием имен переводчиков, составленный по материалам Библиографии русских переводов Шекспира [Шекспир. Библиография русских переводов и критической литературы на русском языке, 1964], с новейшими добавлениями.

Основное содержание работы

Одним из ключевых понятий в диссертации, начинающейся с постулирования игры в качестве структурообразующего принципа художественной переводческой эпистемы, выступает понятие «художественный переводческий дискурс», под которым, на основании определения переводческого дискурса per se, предложенного Г. Д. Воскобойником [2004], понимается любой переводческий дискурс переводчика художественной литературы, комментатора, критика, издателя или исследователя художественного перевода. Собственно переводческий дискурс, то есть дискурс переводчика, представлен такими жанрами, как предисловие к переводу, комментарии, примечания, аналитическая научная или научно-популярная статья, переписка переводчика с издателем, критиком. К периферийным жанрам мы относим личную переписку переводчика (c близкими, друзьями), затрагивающую вопросы перевода, интервью, беседы, мемуары, а также переводческую беллетристику. Учитывая, что исследование построено на материале перевода Шекспира, в работе используется понятие «шекспировский переводческий дискурс».

Анализ шекспировского переводческого дискурса проводился на материале предисловий первых переводчиков Шекспира – М. Вронченко [1828], М. Загуляева [1877], А. Данилевского [1878], А. Соколовского [1883], П. Гнедича [1891], Д. Аверкиева [1895], Н. Толстого [1902] и Н. Россова [1907] к переводам трагедии «Гамлет», предисловий к переводам «Макбета» М. Лихонина [1854] и Ф. Устрялова [1862] и предисловия к переводу «Короля Лира» В. Якимова [1833]; предисловия и комментариев к переводу «Гамлета» А. Чернова [2003]; статей А. Радловой [1934] и М. Донского [1975]; статей, заметок и переписки Б. Пастернака (1940 – 1944) [2005], мемуаров Т. Щепкиной-Куперник [2005], беллетризованных комментариев-эссе О. Сороки под названием «Загадки Шекспира (Вечера с Евсеем Луничем)» [2001]; а также предисловий издателей, критиков, театроведов к переводам Н. Полевого [1887], О. Сороки [2001] и В. Поплавского [2001].

Переводческий дискурс (далее – ПД) полагается в качестве одной из разновидностей аргументативного дискурса, где протагонистом выступает переводчик или комментатор / критик / издатель, антагонистом – читатель / аудитория. Цель ПД заключается в том, чтобы, используя рациональные средства и приемы, убедить антагониста в приемлемости / неприемлемости своего или чужого перевода, или, другими словами, убедить читателя в «правильности» / «неправильности» принятых переводчиком решений. Отсюда аксиологический знаменатель ПД – оценка перевода: «хороший» или «плохой» [Воскобойник, 2004]. Термины протагонист и антагонист изначально указывают на игровую, состязательную природу аргументации (ср. ?агон) (ср. тж. rule-governed behaviour [Eemeren, Grootendorst, 1989, p. 369]). Термин принятые решения (принятие решений) восходит к теории принятия решений, связанной с математической теорией игр.

Шекспировский переводческий дискурс пронизан ощущением острого когнитивного диссонанса, в частности, аксиологического диссонанса, отличается аргументацией особого рода и особой лингвистической организацией. Как показывает эмпирический материал, аргументация предисловия первых переводчиков Шекспира носит преимущественно риторический характер, что обусловлено законами жанра, временем культуры и индивидуальными особенностями личности переводчика, мерой его таланта, уверенности в себе и т. д. Шекспировский переводческий дискурс наглядно отражает суть перевода как герменевтической практики. Особое место в этом ряду занимает ПД М. Донского, представленный его научной статьей, не только проникнутой духом, но и пронизанной буквой герменевтики.

Аксиологический знаменатель шекспировского переводческого дискурса выводится с учетом принципа комплементарности оценок: прототипической, гомеостатической и общей (типология А. Н. Баранова [Баранов, 1989]). При этом самооценка переводчика в исследуемых жанрах ПД определяется гомеостатикой, то есть критерием достижения цели. Предисловия первых переводчиков Шекспира, в которых со всей очевидностью отражены эпистемические стратегии, представляют собой первый этап эволюции шекспировского ПД и наглядно демонстрируют на интенциональном горизонте переводчиков переход от позитивистского тождества к тождеству феноменологическому, о чем в немалой степени свидетельствует и типология дискурсообразующих концептов (ср.: «доставить соотечественникам точнейшую копию» (М. Вронченко), «заботясь о верности и удобочитаемости перевода» (М. Загуляев), «переделать пьесу в таком виде, чтобы она была как можно более доступна большинству читающей публики» (А. Данилевский), «сделать Шекспира русским поэтом, понятным без всяких объяснений» (А. Соколовский), «верность и художественность» (Ф. Устрялов), «выразить самое для меня дорогое» (? впечатление) (Н. Толстой) и т. д.) (курсив мой – Е. К.).

Один из параметров шекспировского переводческого дискурса – ссылка на другие переводы – обусловил интерес к психологическим аспектам преемственности в традиции перевода Шекспира. Здесь в качестве исследовательской модели используется психоаналитическая модель в применении ее к истории литературы, как она представлена в трудах Ю. Н. Тынянова [Тынянов, 1977], В. Б. Шкловского [Шкловский, 1990 б], И. Калинина [Калинин, 2006], Х. Блума [Bloom, 1997]. Инструментами анализа послужили понятия «семейный роман» и «эдипов комплекс». Шекспировский переводческий дискурс служит документальным подтверждением агонального характера игры-перевода Шекспира, выражающегося в “состязании” переводчиков с автором в стремлении разгадать его загадки и прояснить темные места, с одной стороны, и в соперничестве с другими переводчиками, с другой. Вторая линия агона дает определенные основания говорить о традиции перевода Шекспира в терминах литературоведческой психоаналитики. Учитывая полемичность данного подхода, следует отметить, что мы не абсолютизируем используемую модель. Поэт, который переводит другого поэта, движим, по выражению Р. Р. Чайковского, переводоведа и переводчика, познакомившего русского читателя с поэзией Э. М. Ремарка, «желанием поделиться богатством». Аналогичное желание двигало и движет переводчиками Шекспира. Однако, как свидетельствует шекспировский переводческий дискурс, к этому желанию могут примешиваться и другие мотивы, объяснение которым пытается найти предложенная модель. От агональности переводческого дискурса логично перейти к детальному рассмотрению игры перевода.

Игра манифестирует себя в переводе, представляющем собой и процесс и результат. Основываясь на положениях Х.-Г. Гадамера, можно утверждать, что игра перевода обладает двойным онтологическим статусом: игра – способ бытия перевода как творческой деятельности; игра – способ бытия перевода как духовного продукта творчества. Онтологический статус игры как способа осуществления перевода определяется понятиями движение, энергия, ход, цель, напряжение, вариация и др. Для изучения онтологической сущности игры перевода целесообразно последовать примеру Й. Хёйзинги и Р. Кайуа и обратиться к словарным дефинициям слов, обозначающих игру.

В русском, немецком и французском языках имеется лишь одно обозначение для исследуемой сущности – игра, Spiel, jeu. В английском языке их, как минимум, два – play и game. Английский язык в данном случае оказывается более “чутким” в отношении сущностности и ипостасности игры. В этой связи ценно указание теоретиков компьютерных игр на динамичность отношений между play и game, так называемый эффект осцилляции [Vikhagen, 2009] (ср. oscillation – variation, fluctuation [Webster]). Теоретически важным с точки зрения динамики отношений play и game представляется мнение о переводе М. Кронина, который пишет: «If there is no play, the game of translation is likely to lose its appeal.» [Cronin, 2001, p. 93] (курсив автора – Е. К.). Play интерпретируется М. Крониным со ссылкой на Р. Кайуа как непредсказуемость (unpredictability) [Ibid.], создающая то, что Х.-Г. Гадамер называет очарованием игры [Гадамер, 1988] и то, что, согласно Р. Кайуа, делает игру стоящей, чтобы в нее играли [Кайуа, 2007]. Об искусстве говорят как о play (art as play), о переводе как о game (ср. language games). Иными словами, если в игре-переводе нет элемента творчества, требующего мобилизации усилий и в то же время сулящего отдохновение, разрядку, она утрачивает свою привлекательность.

Приведем релевантные дефиниции слова game: 1. activity engaged in for diversion or amusement; 2. (a) a procedure or strategy for gaining an end: TACTIC (b) an illegal or shady scheme or maneuver; 3. a physical or mental competition conducted according to rules with the participants in direct opposition to each other; the manner of playing in a contest; a situation that involves contest, rivalry, or struggle, esp. one in which opposing interests given specific information are allowed a choice of moves with the object of maximizing their wins and minimizing their losses [Webster]. Последнее значение принадлежит области математической теории игр. Ср.: play – the conduct, course, or action of a game; a particular act or maneuver in a game <…> the stage representation of an action or story, a dramatic composition [Ibid.] (курсив мой – Е. К.).

Словарные дефиниции и аргументы теоретиков компьютерных игр дают основания связывать непредсказуемость, сообщающую игре агональный и алеаторный (см. далее) характер, с game. Play подразумевает искусство, творчество, которые также, по умолчанию, «замешаны» на непредсказуемости (ср. остранение). Очевидно взаимопересечение концептов play и game, их игра и взаимодополнительность. Однако как объяснить возникающую апорию игры, выраженную понятиями play vs. game? Есть ли возможность их каким-то образом согласовать и преодолеть апорию?

В терминах Плотина, play это, вероятно, «энергия», «движение», «творческое движение», в то время как game следует ассоциировать с «изменением». Согласно Плотину, в понятии движения также мыслится перемена, однако перемена не уводит «вещь за пределы ей свойственного, как это и происходит в пространственном движении. <…> должны быть признаны движениями и познание, и игра на кифаре, и вообще движения, происходящие от состояния. Так что, скорее, изменение будет видом движения, причем видом движения, выводящего вещь за пределы ее природы» [Плотин, 2005, c. 225].

Перевод как вид человеческой деятельности (и разновидность языковой игры, по Л. Витгенштейну) – это game. Творческий характер этой деятельности с необходимостью наделяет ее чертами play. Play соответствует симуляции (миметизму)-подражанию, по Р. Кайуа (ср. англ. play – пьеса). Таким образом, перевод-game является переводом-play. Каким бы ни был перевод, каким бы путем ни шел переводчик к автору и читателю, перевод является игрой-play в общем смысле слова. Однако сопутствующий принятию переводчиком решения когнитивный диссонанс и, соответственно, риск (ср. EGO играющее, EGO рискующее), выводят игру за рамки play, обусловливая, таким образом, ту самую осцилляцию play – game. И в этом случае game означает не просто вид деятельности, но указывает на характер этой деятельности – творчество должно быть в определенном смысле азартным.

Перевод-игра манифестирует себя, в терминах Р. Кайуа, не только как симуляция, подражание (мимикрия), но и как соперничество (агон) – азарт (алеа) – риск, экстаз (иллинкс), где агону и алеа соответствует игра-game. Алеаторность и экстатичность в свою очередь, судя по всему, выводят игру и за рамки game, превращая ее в то, что терминологически также закреплено в английском языке – в gamble (азартная игра). Ср.: gamble – 1. the playing of a game of chance for stakes, 2a. an act having an element of risk, 2b. something chancy [Webster] (курсив мой – Е. К.) (ср. hazard). Gamble встречается у Д. Робинсона применительно к переводчику-синхронисту [Robinson, 1991, p. 28].

Вполне реальны переводы, где движущим мотивом выступает желание или необходимость “обмануть” другого “игрока”, то есть автора или Рецептора перевода, воспользоваться преимуществом, что тот не думает, не знает или не допускает такой возможности. В этом случае определяющей интенциональный горизонт переводчика становится игра-game / gamble с присущими ей риском, азартом и “хитростью”. Так, для поэта и драматурга, переводчика с испанского П. М. Грушко «…любой хороший перевод – не больше, чем мaстерская «обманка»» (П. Грушко в: [Калашникова, 2008, c. 180]). Примеры переводческого «блефа», заметим, не из художественной, поэтической, а сугубо институциональной сферы приводят А. Д. Швейцер, А. П. Чужакин, П. Р. Палажченко (см. [Чужакин, Палажченко, 2000; Чужакин, 2005]) (см. риск далее).

Х.-Г. Гадамер в своих рассуждениях об определяющем характере собственного горизонта интерпретатора (=переводчика) в процессе понимания и истолкования текста, указывает, что этот горизонт есть не просто некая собственная точка зрения, но «мнение и возможность, которую мы вводим в игру и ставим на карту и которая помогает нам действительно усвоить себе то, что говорится в таком тексте» [Гадамер, 1988, c. 452] (курсив мой – Е. К.). Философ, таким образом, вольно или невольно, отмечает азартный характер перевода как игры.

Сказанное выше позволяет утверждать, что осцилляция, тонкое взаимодействие в переводе имеет место между play, game и gamble. Убедительным доказательством тому служит художественный, поэтический перевод и, в первую очередь, перевод Шекспира и шекспировский переводческий дискурс. Осциллирующий характер игры перевода Шекспира обеспечивает ей актуальную бесконечность. Play – это способ бытия перевода, это сам факт того, что перевод-игру играют и что именно играют, а game – это то, как ее играют, что обусловлено соответствующим интенциональным состоянием переводчика как EGO играющего.

Изложенное можно обобщить в терминах А. Уайтхеда. Game и play соотносятся между собой как означающие, соответственно, принадлежность перевода-игры Миру Деятельности (Творчества), «который увеличивает разнообразие смертных вещей», и Миру Ценности, «который увеличивает продолжительность существования», при этом «ценность не может рассматриваться отдельно от деятельности» и сущностью ценности является способность ее «к реализации в Мире Деятельности» [Уайтхед, 1990, c. 306–307]. Важно также, что «Мир Активности основывается на множественности конечных актов, а Мир Ценности основывается на единстве активной координации различных возможностей ценности» [Там же, c. 309].

В продолжение анализа дефиниций существенно обратить внимание еще на одно значение английского слова play, обладающее особой ценностью для понимания феномена перевода-игры: free or unimpeded motion (as of a part of a machine); also: the length or measure of such motion [Webster] (ср.: тех. 1) зазор, игра, люфт, свободный ход [БАРС]). Французское слово jeu также, помимо прочего, означает «зазор, люфт, свободный ход деталей механизма» [Кайуа, 2007, c. 36]. Аналогичное значение отмечается и у слов, обозначающих игру, в нидерландском и японском языках [Хёйзинга, 2003, с. 46–47]. Приведенное значение слова «игра» соотносится с понятием когнитивного зазора интерпретации знаков. Именно на этом зазоре, на этом расстоянии и локализуются «когнитивные диссонансы как показатели оценки переводчиком степени приближения к тождеству» [Воскобойник, 2004, c. 103].

Здесь следует попутно указать на такой элемент игры как напряжение, которое непосредственно связано с когнитивным диссонансом и когнитивным зазором. «Напряжение – свидетельство неуверенности, но и наличие шанса» [Хёйзинга, 2003, c. 25]. Данная характеристика раскрывает суть психологического состояния переводчика, которое именуется когнитивным диссонансом. Напряжение сообщает игре этическое содержание, оно «подвергает силы игрока испытанию: его физические силы, упорство, изобретательность, мужество и выносливость, но вместе с тем и его духовные силы, поскольку он, обуреваемый пламенным желанием выиграть, вынужден держаться в предписываемых игрою рамках дозволенного» [Там же].

Наличие зазора, возможность свободного хода оказывается одним из сущностных свойств перевода-игры. Другим сущностным свойством игры является ее отношение к цели. Цель в переводе иллюзорна, ибо если целью считать достижение тождества в единстве антиномии позитивистского и феноменологического тождеств, то это недосягаемый идеал, к которому, тем не менее, стремится переводчик [Воскобойник, 2004], что наглядно отражает любой переводческий дискурс и с особой наглядностью – шекспировский переводческий дискурс.

Еще одним сущностным свойством перевода-игры является повторяемость движения, гарантирующая «герменевтическую идентичность» игры [Крутоус, Явецкий, 2006]. Повторяемость движения – возможность многократного повторения структуры игры новыми участниками в условиях свободы выбора стратегий, ходов, комбинаций, обеспечивающих вариативность игры (см. выше чередование, вариация, по Й. Хёйзинге), иллюстрацией чему служат множественные переводы одного автора, одного произведения. В этом отношении интерес представляет характеристика игры у Р. Барта как «упорядоченной деятельности, основанной на принципе повтора», которая «заключается <…> в многократном модифицировании одной и той же языковой формы – так, словно задача состоит в том, чтобы исчерпать некий – заведомо неисчерпаемый – синонимический запас, повторяя и варьируя означающее и тем утверждая множественную сущность текста, принцип возвращения» [Барт, 2001, c. 75].

Перевод-игра требует от своего ключевого игрока – переводчика – свободного воления и серьезности ответствия вызову игры, ответствия, понимаемого как ответчивость (ответная реакция, восприимчивость) и, одновременно, ответственность в смысле М. М. Бахтина [Бахтин, 1986] (ср.: responsiveness and responsibility в [Robinson, 1991]. Переводчик представляется одновременно со-субъектом и со-объектом игры. Переводчик как EGO переживающее (см. [Гуссерль, 1991], EGO играющее и, тем самым, EGO рискующее сам определяет, в какую игру он собирается играть с автором и читателем / зрителем, однако он одновременно и подчинен игре – игра «вовлекает его и держит» [Гадамер, 1988, c. 152]. При этом перевод – не “просто” языковая игра, перевод – это игра тела, души и духа.

Движущими силами игры, согласно Р. Кайуа, выступают: 1. потребность в самоутверждении, желание показать себя самым лучшим; 2. любовь к соперничеству, к рекордам или просто к преодолению трудностей; 3. ожидание милостей от судьбы или погоня за ними; 4. удовольствие от тайны, притворства, переоблачения; 5. удовольствие испытывать страх или внушать его другим; 6. стремление к повтору, к симметрии или же, напротив, радость импровизировать, выдумывать, бесконечно варьировать решения; 7. радость от выяснения тайн, разгадывания загадок; 8. удовлетворение, доставляемое любым комбинаторным искусством; 9. желание испытать себя, соревнуясь в силе, ловкости, скорости, выносливости, устойчивости, изобретательности; 10. разработка правил и кодексов, обязанность соблюдать их, соблазн их обойти; 11. опьянение и упоение, стремление к экстазу, желание пережить сладостную панику [Кайуа, 2007, c. 94].

Для игры-перевода не менее свойственными оказываются фактически все, за исключением 5. Безусловно, степень их манифестации неодинакова в условиях различных переводческих эпистем, однако в целом все они характерны для художественного перевода, свидетельства чему являются в шекспировском переводческом дискурсе. 1 и 2 в известной мере связаны с особенностями преемственности в традиции перевода Шекспира. 3 со всей наглядностью представлен в ПД-апологии В. Якимова. 4 ассоциируется с симулятивной природой перевода. 6, 7, 8 однозначно указывают на творческую природу перевода. 9 в отношении перевода можно уточнить примерно так: желание испытать себя, соревнуясь в живости и гибкости языка, нетривиальности принимаемых переводческих решений, точности, верности перевода в сочетании с оригинальностью прочтения, коренящейся в разгадывании еще не разгаданных загадок поэта. 10 воплощен в метаигре шекспировского ПД (см. ниже). Наконец, вполне допустим 11 – чувство, испытываемое переводчиками, как первого, берущего на себя труд познакомить читателя / зрителя с неизвестным поэтом-драматургом, так и тех, кто отваживается на переперевод, осознавая при этом авторитет и всеобщую славу уже существующих отдельных переводов. Заложенный в этом риск и есть то, что обусловливает «головокружение» от предстоящего признания перевода, либо, напротив, непризнания его публикой и критикой.

Эвристика предложенной в исследовании модели перевода-игры восходит к теории игр и теории принятия решений. Модель опирается на такие понятия, как игра, погружение игры, бесконечная игра, коалиционная игра, метаигра, ошибки противника, неопределенность, информация (неполная / несовершенная), принятие решений, справедливый выигрыш, эксцесс, стратегия, функция (см. [фон Нейман, Моргенштерн, 1970]). В рамках системного подхода к изучению художественного перевода, охватывающего перевод произведений определенного автора как таковой и переводческий дискурс, данная модель представляется оптимальным исследовательским инструментом.

В терминах теории игр, перевод художественного произведения представляет собой погружение игры оригинала, его создателя или, иначе, игра-перевод служит расширением игры подлинника и его автора. Переводческий дискурс является метаигрой, в процессе которой формируется определенный «набор правил для другой игры» [Там же], то есть для дальнейшего расширения игры. Примером могут служить правила, которыми переводчики руководствовались в переводе, а также сама формулировка задач, характеристика трудностей, с которыми переводчики столкнулись при переводе Шекспира, опыт их преодоления и т. д. Таким образом, из игрока переводчик превращается в метаигрока.

Существенным для перевода принципом теории игр является принцип оптимального поведения, в качестве одного из которых выдвигается «наилучшее использование ошибок противника» [Воробьев, 1970, c. 674]. Все переводчики Шекспира вели диалог со своими предшественниками, «спорили», по выражению М. Донского [Донской, 1975], с ними своими переводами, пытались “исправить”, то есть не повторить их ошибок в своих переводах, таким образом, используя ошибки предшественников «наилучшим» образом. В качестве наиболее ярких примеров переводческой полемики с применением данного принципа можно привести переводческие дискурсы Д. Аверкиева (оппонент – Н. Полевой), А. Радловой (оппонент – А. Кронеберг), Б. Пастернака (оппоненты – М. Лозинский и А. Радлова), М. Донского (оппонент – Б. Пастернак).

Следующим принципиальным для перевода вопросом является вопрос об информации, играющей ключевую роль при принятии решений. Несмотря на богатство знаний о Шекспире, его творчестве, эпохе, языке переводчики продолжают работать в условиях наличия неполной / несовершенной информации. Неполнота информации обусловливает когнитивный диссонанс переводчика и неминуемо обрекает его на риск. Риск – «это плата за принятие решения, отличного от оптимального» [Орлов, 2005, c. 482]. Риск – онтологическая характеристика игры, а такая игра как перевод Шекспира еще долго будет оставаться игрой в условиях неполной / несовершенной информации, а значит непредсказуемой, рискованной, азартной и головокружительной. Согласно Ю. М. Лотману, в условиях неполной информации, система стремится «восполнить неполноту разнообразием. <…> система жизненно заинтересована в том, чтобы эта информация была качественно разнородной и восполняла неполноту стереоскопичностью» [Лотман, 2000, c. 562]. Подтверждением этому служат различные интерпретации, разные переводы Шекспира, образующие ту самую стереоскопичность, восполняющую “неполноту” и “несовершенство” информации подлинника.

????ц?????????}

$тского по классицистской переделке А. П. Сумарокова, и следование исключительно духу подлинника в вольном переводе Н. Полевого. То же самое можно сказать о переводах М. Лозинского и Б. Пастернака. В целом же представляется, что «справедливый выигрыш» в игре-переводе Шекспира оказывается у читателя. Выигрыш в виде «праздника культуры» (А. Ахматова), который создан разными переводами английского поэта-драматурга. Для самих же переводчиков награда уже в самой возможности причаститься этой великой игры с именем Шекспир. Выиграть, по Й. Хёйзинге, «значит возвыситься в результате игры» [Хёйзинга, 2003, c. 61].

Переводчик – ключевой игрок, и исследование было бы неполным без обращения к его языковой личности. Языковая личность переводчика отличается своей сложной организацией, выражающейся, в «удвоенности» (термин И. И. Халеевой [Халеева, 1995, 1999]), «умноженности», «подвижности» и «несекомости». Любая языковая личность есть то, что можно охарактеризовать как «несекомое» (ср. «сечение Несекомого» у протопопа Аввакума [Флоренский, 2005, с. 70, 487]), являющее свою сущность через ипостаси коммуникации и дискурсии. Для понимания сущности языковой личности переводчика ценность представляют рассуждения о сущности и ипостаси П. А. Флоренского: «В трех ипостасях каждая – непосредственно рядом с каждой, и отношение двух только мoжет быть опосредовано третьей. Среди них абсолютно немыслимо первенство. Но всякая четвертая ипостась вносит в отношение к себе первых трех тот или иной порядок и, значит, собою ставит ипостаси в неодинаковую деятельность в отношении к себе, как ипостаси четвертой. Отсюда видно, что с четвертой ипостаси начинается сущность совершенно новая, тогда как первые три были одного существа» [Там же, с. 67] (курсив автора – Е. К.). Языковая личность переводчика, таким образом, являет собой сущность, определяемую четырьмя ипостасями: языковой, коммуникативной и дискурсивной личностью суть «одного существа» и переводческой личностью. Переводческая личность как ипостась, обусловливающая новую сущность, определяет «порядок» других ипостасей в ее структуре. «Изменение порядка» ипостасей может выражаться в стремлении к первенствованию в структуре языковой личности переводчика его коммуникативной или дискурсивной личности.

Переводы Б. Пастернака, А. Чернова, Н. Полевого и В. Поплавского, а также переводческий дискурс Б. Пастернака и А. Чернова раскрывают в них переводчиков, стремящихся к самовыражению (экстраверсия, по Д. Робинсону, см. далее). Переводы трагедии «Гамлет», выполненные Н. Полевым (1837), Б. Пастернаком (1940), В. Поплавским (2001) и А. Черновым (2002 – 2003), а также переводческие принципы переводчиков, отраженные в переводческом дискурсе, как их собственном (Б. Пастернак, А. Чернов), так и в переводческом дискурсе их издателей и исследователей (Н. Полевой, В. Поплавский), свидетельствуют о том, что в иерархической структуре переводческой личности этих переводчиков к отчетливо первенствующему месту стремится коммуникативная личность, иными словами, коммуникативная личность как ипостась языковой личности переводчика стремится быть «различаемой».

Интерес представляет в этой связи манифестация дискурсивной личности переводчика в переводе. Речь пойдет об особой, так называемой театральной дискурсивной личности. Среди переводчиков «Гамлета» было два человека непосредственно связанных с театром, – это Н. Россов и В. Поплавский. Н. Россов – актер, много раз исполнявший роль Гамлета, В. Поплавский – театральный режиссер и сценарист. И хотя Н. Россов переводил «Гамлета» с учетом собственного сценического опыта, в его переводе не отмечено проявление его особой дискурсивной личности в такой мере, как у В. Поплавского. Можно в качестве примера сослаться на высокую частотность графических ударений, используемых Н. Россовым. В остальном “актерский” дискурс в переводе никак особо не выражен. Иная картина в переводе В. Поплавского.


загрузка...