Микрогрупповой подход к процессам слухообразования в социальной макросреде (23.05.2011)

Автор: Горбатов Дмитрий Сергеевич

17 Шутки по поводу происшествия 1,0 1,5 7,4 1,8

Полученные результаты приведены на рисунке 4, где числа на оси абсцисс характеризуют границы доверительных интервалов частот использования дискутирующими сторонами паттернов аргументации, а цифры на оси ординат указывают на порядковые номера применявшихся паттернов (категорий анализа). Темным цветом обозначены «сторонники», светлым – «скептики».

Результаты исследования свидетельствуют о том, что дискутирующие стороны оперировали единым набором способов обоснования своих позиций, однако при этом обнаружили явные различия в групповых предпочтениях одних паттернов другим. К примеру, категория «Шутки по поводу происшествия» (№ 17) пользовалась малой популярностью среди поверивших слухам (1±1,5), но с большей частотой (7,4±1,8) встречалась у тех, кто усомнился в достоверности их содержания. Напротив, категорию «Данные о релевантных действиях социального окружения» (№ 9) чаще предпочитали «сторонники» (7,4±2,9), чем «скептики» (3,8±1,6). Среди тех, кто испытал явную озабоченность в связи с обсуждаемой опасностью, наибольшее распространение получили паттерны аргументации № 5 и № 6, описывающие особенности происшествия со слов знакомых (12,8±2,7) или без указания источников поступивших сведений (11,4±1,9). При этом у их критиков на первом месте оказался паттерн № 8, содержащий указания на фактическую невозможность того или иного инцидента (20,6±3,3).

Рисунок 4 – Соотношение частот использования паттернов аргументации при обсуждении слухов в интернете

Таким образом, обнаружено, что при решении вопроса о том, имело ли место обсуждаемое событие, участники дискуссии предпочитали различные когнитивные стратегии. В то время, когда одни охотно ссылались на заявления, полученные по коммуникативной сети «напрямую от очевидцев», другие чаще апеллировали к известным им научным фактам, описаниям технологий или тенденциям общественной организации. Иначе говоря, «сторонники» чаще использовали опору на «социальные доказательства» наличия проблемы, ссылаясь на свидетельства других лиц, тогда как «скептики» проявили большую склонность к «фактическим стандартам», таким как показания дозиметра, устройство реактора, удельный вес ртути, направление ветра, нестабильность вируса вне тела, отсутствие масштабных эпидемиологических процедур или приводили иные аргументы, не зависящие от воли сторон.

Второе исследование кредитации было направлено на изучение атрибуций «авторства» слухов посредством выявления отношений корреляции между степенью правдоподобия сообщений и характеристиками надежности приписываемых им информационных источников. В ходе его проведения студенты (n = 30) оценивали по пятибалльной шкале субъективную достоверность тридцати слухов об эпидемии (Липецк, Саратов, 2009), таких как: «Водохранилище размыло скотомогильники прошлого века с сибирской язвой», «Город закрыт на карантин. Въезд и выезд только по спецпропускам», «Ночью город будут опылять с самолета специальными препаратами для борьбы с заразой. На улицу выходить нельзя», «Врачи инфекционных отделений ведут прием в комбинезонах химической защиты», «Для избавления от легочной чумы во всех церквах будут бить в колокола», «За городом видели стаю птиц, к лапам которых что-то привязано», «Многие школы и детские сады снова закрыты на карантин», «Марлевые повязки дорожают с каждым днем», «Тела умерших выдают в герметичных пакетах, которые запрещено вскрывать», «Все это придумали агенты фармацевтических кампаний» и т.д. Кроме того, они определяли по такой же шкале относительную надежность информационных источников из предъявленного перечня, например: «сообщения неправительственной экологической организации, воспринятые лично»; «пересказ сообщений неправительственной экологической организации кем-то другим»; «эксклюзивные сведения от особо компетентного лица, воспринятые лично», «пересказы телевизионных новостей кем-то другим»; «материалы интернет-форумов и чатов, прочитанные лично», «неофициальная информация без указания конкретного источника (все вокруг говорят)» и проч.

Соотношение индивидуальных представлений о достоверности представленных в стимульном материале слухов и надежности их потенциальных информационных источников изображено на рисунке 5. При этом по оси абсцисс представлено ранжирование степени субъективной достоверности (надежности) от низкой до высокой, а на оси ординат обозначено то или иное количество слухов (источников) в процентах от общего количества.

Рисунок 5 – Распределение стимульного материала

по степени субъективной достоверности

В связи с тем, что один информационный источник мог соотноситься участниками исследования с несколькими слухами, данные показатели характеризуют специфику восприятия стимульного материала, но не выражают взаимосвязи его компонентов.

Значения коэффициента ранговой корреляции переменных «субъективная достоверность слухов» и «относительная надежность источников информации» по выборке участников исследования расположились в интервале от +0,71 до +0,82. Все рассчитанные показатели статистически достоверны (при p > 0,95). Групповое (среднее) значение коэффициента Спирмена составило существенную величину +0,77 при доверительном интервале 0,07 (p > 0,95).

Полученные результаты дают основания считать подтвержденной гипотезу о том, что атрибуционная активность носителей слухов характеризуется отношениями статистически достоверной положительной корреляции между степенью субъективного правдоподобия сообщений и показателями надежности приписываемых им информационных источников. Тем самым внесен определенный вклад в изучение проблемы динамики «авторства» слухов, выражающейся в заменах упоминаемых источников информации на те, которые с точки зрения распространителей внушают большее доверие.

Первое исследование драматизации осуществлялось путем опроса распространителей (n = 82) слухов о «СПИД-террористах», будто бы заражающих своей кровью молодежь в местах развлечений. Всего было выявлено 115 вариантов сообщения (или в среднем 1,4 на чел.). При этом зафиксировано 36 случаев (или в среднем 0, 44 на чел. или 0,31 на историю) использования явно избыточных деталей по отношению к основному содержанию слуха, сопровождаемого характерной демонстрацией чувств опасения или негодования. Приведем некоторые примеры: «записка, написанная кровью…», «там слова: “Я тоже хотел жить, прости, брат…” и все с большой буквы…», «окровавленная записка-приговор…», «шприц крупный такой, на 20 мг, не меньше…», «эти парни выбирают только самых красивых девушек…», «женщины лет 25-30 колют самых симпатичных парней…», «взгляд еще у них какой-то мертвый, безжизненный…», «иной раз четверть людей с танцпола уходит уколотыми, не меньше…», «одну девушку за вечер два раза укололи, чтобы наверняка…».

Рассмотрим данные, представленные на рисунке 6. Для выявления связи между проявлениями указанной тенденции и такими переменными, как степень доверия слухам и интенсивность переживаний состояния тревоги, все респонденты были разделены на две группы. При этом в первую были включены 36 участников исследования, в отношении которых были зафиксированы случаи драматизации сообщений (правая часть диаграммы), а во вторую группу – 46 человек, в пересказах которых данная тенденция не была обнаружена (левая часть диаграммы).

Сектора 1 и 2 объединяют двадцать девять респондентов (или 80,6 % от численности данной группы), выразивших полную уверенность в достоверности слухов, а сектора 2 и 3 – двадцать пять человек (69,4 %), в отношении которых была зафиксирована высокая тревожность.

Рисунок 6 – Диаграмма зависимости драматизации слухов

от их субъективной достоверности и тревоги распространителей

На рисунке 6 видно, что в значительной мере данные категории респондентов пересекаются (сектор 2). Таким образом, восемнадцать участников исследования (50 %), драматизировавших слухи, одновременно продемонстрировали субъективное доверие передаваемым сообщениям и переживание сильной тревоги. При этом одиннадцать человек (30,6 %), включенные в сектор 1, заявили о несомненной достоверности слухов, но в сочетании с тревогой не «высокой», а «повышенной», а еще семь человек (19,4 %) из сектора 3, напротив, выразили высокую степень тревоги наряду с легкой неуверенностью в полной достоверности слухов. Необходимо принять во внимание, что все участники исследования, в отношении которых был зафиксирован феномен драматизации, вошли в состав какого-либо из описанных секторов, продемонстрировав уверенность в полной достоверности слухов и/или высокую степень тревоги.

Сектора 4 и 5 включают двенадцать респондентов (или 26 % от численности соответствующей группы), не драматизировавших содержание сообщений, но убежденных в их полном соответствии действительности, а сектора 5 и 6 объединяют девять участников исследования (19,6 %), переживающих сильную тревогу. При этом в общий для этих категорий сектор 5 включено семь человек (15 %), одновременно уверенных в достоверности слухов и отличающейся высокой тревожностью. В сектор 4 вошло пять респондентов (10,9 %), продемонстрировавших максимальную степень доверия слухам при отсутствии высокой тревожности, а в сектор 6 – два человека (4,3 %) отличающихся сильной выраженностью тревоги при незначительной степени доверия слухам. Следует обратить внимание на значительную величину сектора 7, объединяющего двадцать восемь участников исследования (60,9 %) из группы, не драматизировавших слухи, которые не переживали предельной тревоги и вовсе не считали сообщения заслуживающими полного доверия.

Таким образом, была обнаружена зависимость между зафиксированными в ходе опроса проявлениями феномена драматизации слухов и выраженностью таких переменных, как степень доверия сообщениям и интенсивность переживаний состояния тревоги. Следует констатировать, что признание сообщений достоверными и выраженность тревоги отнюдь не всегда приводят к драматизации, однако драматизация слухов осуществляется только в условиях высокого субъективного доверия распространяемым сведениям в сочетании с сильной тревогой.

Второе исследование драматизации предполагало поиск подтверждений наличия данной тенденции в контролируемых условиях лабораторного эксперимента. При этом была использована экспериментальная ситуация, заимствованная Г. Олпортом и Л. Постмэном у Ф. Бартлетта. В соответствии с ней, отбиралось шесть-семь добровольцев (коммуникативная группа), которые по одному заходили в помещение, выслушивали рассказ предшественника и затем повторяли его другому «так точно, насколько возможно». В нашем случае остальная часть аудитории не выступала в качестве пассивных зрителей лабораторного аналога игры в «испорченный телефон», но входила в состав экспериментальной и контрольной групп. Эти испытуемые воспринимали на слух все пересказы рисунка, а также выполняли в полутораминутных интервалах корректурную пробу, обеспечивающую маскирующий фон для экспериментального воздействия. В ходе инструктажа у них создавалось впечатление, что зависимой переменной являлось качество выполнения корректурного упражнения, а не специфика отражения исходного сообщения в итоговых записях.

В соответствии с гипотезой исследования предполагалось, что выраженность изменений, вносимых участниками эксперимента в воспринимаемые сообщения, будет обусловлена интенсивностью внешних ситуационных воздействий на их эмоциональную сферу. Введение независимой переменной осуществлялось тремя способами: посредством музыкального сопровождения при выполнении корректурных проб, демонстрацией быстро меняющихся фотографий на экране, расположенном на стене позади коммуникаторов, а также путем особого подбора слов на бланке корректуры.

В контрольной группе на экране последовательно экспонировался (по две секунды) набор фотографий природных и городских пейзажей. Индивидуальный бланк для корректуры, содержащий нейтральные по смыслу слова, заполнялся под легкие инструментальные композиции. Для экспериментальной группы корректурные бланки составлялись из словосочетаний, взятых из криминальных разделов новостных сайтов, например: «…транспортным средством в состоянии опьянения с целью вымогательства денег у потерпевшего в интересах следствия при получении взятки в размере однако суд счел доказательства вины исчерпывающими…». На экране мелькали фотографии жертв войны, голода, землетрясений, техногенных катастроф, отобранные из материалов сети интернет по критерию эмоционального впечатления, производимого на наблюдателя. Во время заполнения бланков звучала музыка Моцарта («Лакримоза» из Реквиема) и Ф. Мендельсона («Траурный марш»).

Всего было проведено десять сессий эксперимента со студентами П-IV курсов МИКТ и ВФ МГЭИ, из которых 70 вошло в состав «коммуникационной» группы, 148 – экспериментальной, 146 – контрольной.

В ходе исследования было зафиксировано двадцать проявлений феномена драматизации (5,5 % сообщений), в том числе два случая в «коммуникационной» группе (2,9 % от переданных в ней сообщений), два – в группе контрольной (1,4 %) и шестнадцать (10,8 %) – в экспериментальной. Следует принять во внимание устойчивость драматизации сообщений в экспериментальной группе. Феномен наблюдался во всех пяти случаях осуществления воздействий на эмоциональную сферу испытуемых (от трех до четырех проявлений в каждой из подгрупп).

Анализ полученных материалов свидетельствует, что в ходе эксперимента драматизация происходила по следующим направлениям:

а) как преувеличение эмоциональной реакции персонажей, со стороны наблюдающих за ситуацией («все остолбенели…», «в панике отворачиваются…», «женщина вот-вот расплачется…» и т.д.);

б) посредством проявления эмпатии по отношению к жертве («понимает, что навсегда будет калекой…», «чувствовал абсолютную беспомощность перед лицом смерти…», «растерянно повторял, что не виноват…»);

в) путем дополнительной детализации происходящего, способной произвести впечатление на слушателя («огромный нож…», «сказал, чтобы никто не двигался…», «посмотрел взглядом убийцы…»);

г) в виде предвосхищения хода последующих событий в трагическом ключе («скоро прольется кровь…», «свидетелям некуда спастись…», «закончилось все очень плохо…»).

Следует отметить, что гипотеза получила свое подтверждение. Драматизация сообщений может проявляться в условиях лабораторного эксперимента, что открывает новые пути для ее изучения. Несомненное сходство результатов двух исследований драматизации позволяет утверждать, что при осуществлении внешнего экспериментального воздействия, как и при регистрации взаимовлияния собеседников в естественной социальной среде, речь идет про один и тот же феномен, обусловленный динамикой эмоционального состояния.

Таким образом, в ходе осуществления серии исследований получены эмпирические данные, подтверждающие целесообразность дальнейшего использования описанных тенденций слухообразования, а также отражающие их существенные характеристики.

В заключении подведены итоги исследования и определены некоторые перспективы развития разработанного подхода.

Проведенное теоретико-эмпирическое исследование подтвердило сформулированную гипотезу и позволило сделать следующие выводы:

1. В диссертационной работе уточнено психологическое содержание понятия слухов, в частности представлена дефиниция данного коммуникативного феномена как разновидности неподтвержденных сведений, передаваемых по неформальным каналам общения для последующего микрогруппового обсуждения в ситуациях проблемного характера на правах новостей о значимых изменениях социальной или природной среды. Определены принципиальные отличия слухов от иных разновидностей неподтвержденных сведений, отражена специфика оценочной деятельности распространителей сообщений при интерпретации информации, установлены ключевые основания типологии слухов, раскрыто содержание комплекса функций в социальной макросреде.

2. Проанализированы эмпирико-методологические аспекты изучения неподтвержденных сообщений для выявления возможностей и ограничений применения методов эксперимента, наблюдения, опроса, также перспективы использования контент-анализа и корреляционного анализа при исследовании паттернов неформальной коммуникации. Изучение опыта ученых, занимающихся данной проблематикой, позволило описать дальнейшие направления исследований слухов, сплетен и современных легенд.

3. Осуществлен критический анализ содержания классических и модифицированных концепций изменения распространяющихся слухов, ведущих факторов слухообразования, а также рассмотрена совокупность общепринятых мер по противодействию влиянию слухов на аудиторию. При этом раскрыты методологические предпосылки и концептуальные основы для реализации микрогруппового подхода к проблемам слухообразования в макросреде, выступающего в качестве альтернативы по отношению к традиционной «индивидной» трактовке, недостаточным образом принимающей во внимание процессы коммуникативного взаимодействия распространителей сообщений, передаваемых по неформальным каналам общения. В частности, установлено, что решение проблем, связанных с выявлением основных тенденций трансформации содержания слухов, определением ведущих факторов слухообразования и осуществлением эффективной борьбы со слухами, требует учета когнитивных и эмоциональных аспектов диалогического взаимодействия носителей неподтвержденных сведений, объединенных в сеть кратковременных коммуникативных микрогрупп (клик и диад) в составе социальной макросреды.

4. Проблема трансформации содержания передаваемых слухов получила теоретическое разрешение на основе принципа соответствия передаваемой информации результатам когнитивной и эмоциональной активности собеседников при выделении в качестве механизма описываемых изменений диалогического взаимодействия носителей конкретных коммуникативных ролей. При этом в рамках микрогруппового подхода сформулированы три основные тенденции трансформаций слухов: а) импликация, реконструкция релевантных деталей сообщения на основе доступных фактов и предположений в целях лучшего понимания смысла происходящего; б) кредитация, предусматривающая повышение субъективной достоверности распространяемых сведений; в) драматизация, выражающаяся в приведении передаваемого материала в соответствие с динамикой эмоционального состояния коммуникаторов.

5. Получены эмпирические свидетельства того, что микрогрупповой подход к трансформации слухов в макросреде имеет определенные преимущества в сравнении с классической концепцией Г. Олпорта и Л. Постмэна в силу большей согласованности суждений независимых кодировщиков при локализации всех составляющих тенденций на одном и том же материале. Кроме этого, в результате серии эмпирических исследований получены данные, подтверждающие правомерность выделения тенденций импликации, кредитации и драматизации, а также уточняющие ряд их отличительных особенностей.

6. Осуществлено теоретическое обоснование предложенного перечня микрогрупповых факторов слухообразования, включающего гомогенность психологических состояний собеседников при интерпретации проблемной ситуации, совместное признание сообщений релевантными реальному положению, формирование чувства сплоченности коммуникаторов. Тем самым обеспечена возможность учета аспекта конкуренции различных вариантов распространяющихся слухов в макросреде.


загрузка...