Русский язык в восточном зарубежье (на материале русской речи в Харбине) (23.03.2009)

Автор: Оглезнева Елена Александровна

При всем том нарушения норм русской речи на отдельных участках языковой системы наблюдались, хотя и не были частотными (скорее – единичными). Это участки, характеризующиеся неустойчивостью не только в языке восточного зарубежья, но и западного зарубежье, и метрополии, следовательно, они имеют универсальный характер.

Значительные нарушения наблюдаются в речи представителей китайско-русского двуязычия – потомков от смешенных браков русских и китайцев или состоявших на протяжении десятков лет в браке с китайцами, постоянно находившихся в их среде и приобщившихся к китайской культуре (тип Г). В их русской речи прослеживается интерференция на фонетическом, лексическом и грамматическом уровнях, хотя русский язык они считают престижным и всячески подчеркивают свою отнесенность к русскому этносу.

Русский язык в восточном зарубежье испытал консервацию, что проявилось в активном употреблении в речи харбинцев устаревшей в метрополии лексики, в существенной доле книжных слов в разговорной речи и др. Но вместе с тем русский язык восточной ветви эмиграции представлял собой развивающееся, эволюционирующее явление. Так, в речи последних представителей русской диаспоры в Харбине присутствовали наименования, возникшие в речи восточного зарубежья обычными для языка способами (заимствование, словообразование, полисемия): менялка, тофу, полукровец «потомок от смешанного брака», австралиец «русский харбинец, эмигрировавший в Австралию» и др. В разговорном дискурсе последних русских харбинцев отмечено употребление лексики, зафиксированной нами в периодических изданиях русского восточного зарубежья первой половины и середины ХХ в. и условно обозначенной нами как «собственно харбинская», поскольку это название указывает на региональность ее употребления. См., напр.: дорога «Китайско-Восточная железная дорога» [1919; Мятов 2000; Зинченко 2001], европеец «одно из самоназваний русских в Харбине, подчеркивающее отношение к другому типу цивилизации – европейскому в противоположность азиатскому типу» [1943; Зинченко 2000], ламоза «русский» (заимств. из кит. яз.) [1940; Никифорова 2001], Желсоб «здание Железнодорожного Собрания в Харбине» [1927; Золотарева 2000] и др. В этом смысле обнаруживается преемственность речевой традиции, сложившейся в Харбине, что характеризует харбинский речевой континуум как единое целое на протяжении века своего существования.

Лексическое обогащение, коммуникативно удобная унификация или другое какое-либо прогрессивное изменение в языке свидетельствуют о его естественном развитии, в нашем случае – несколько ином, в отличие от метрополии пути, обусловленном существованием в другом социальном контексте.

Речь последних представителей русской диаспоры в Харбине была проанализирована нами с точки зрения ее произносительных особенностей (п. 3. 2. 9). Полученные результаты были соотнесены с описываемыми в научной литературе орфоэпическими вариантами нормы – петербургским и московским. Конечной целью такого анализа было установление того, какой же из двух произносительных вариантов нормы доминировал в русском восточном зарубежье, а именно в Харбине, а также подтверждение или опровержение существующего в мемуарной и научной литературе нелингвистического характера мнения о петербургском произношении в Харбине и установление причин такого доминирования при его подтверждении.

Выводы были сделаны на основании непосредственного наблюдения над живой звучащей речью информантов при ее многократном прослушивании. Кроме пяти основных отличий московского и петербургского вариантов произносительной нормы, в перечень включены некоторые периферийные, но помогающие диагностировать орфоэпический статус речи наших информантов отличия. Нами были отобраны 15 особенностей петербургского варианта произносительной нормы из полного списка, представленного в исследовании Л.А. Вербицкой [Вербицкая 2001 : 59-62]. Полагаем, что такое количество характеристик достаточно для того, чтобы сделать выводы о доминирующей в социуме произносительной норме в рамках неспециального исследования.

Мы располагали как аудиозаписями, так и их цифровым аналогом, а также расшифровкой записей, что, с одной стороны, позволяло с помощью компьютерной техники получить достаточно объективное представление о фонетических особенностях речи наших информантов, а с другой стороны, рассмотреть все многообразие искомых звуковых реализаций. Объем материала (=устных речевых произведений), записанный от информантов, оказался различным, поэтому по некоторым позициям особенности произношения некоторых информантов осталась невыясненными.

Анализ данных, которые были получены при сравнении различных произносительных систем, показал, что русская речь в Харбине по своим произносительным особенностям была близка к петербургскому произносительному варианту нормы, который в начале ХХ в. еще существовал в метрополии, но постепенно разрушался, двигаясь в сторону единой произносительной нормы литературного языка. Наш материал показывает, что в устной речи русского восточного зарубежья произносительный вариант, близкий петербургской норме, сохранялся в течение более длительного периода времени.

Соответствие харбинского произношения петербургской норме происходит по 12 из 15 рассмотренных нами позиций. В числе произносительных особенностей русских харбинцев имеются такие, которые соответствуют только петербургскому произношению: эканье; звук [а] средненижний и средний в первом предударном после твердых на месте а и о; конечные согласные губные твердые – по преимуществу; отсутствие ассимиляции в возвратных формах глаголов, которые, как правило, произносятся как [тса] и [тс`а] и реже – как [ца]. Реализации, совпадающие только с московским (старомосковским) вариантом произносительной нормы, непоследовательно встречаются в речи отдельных информантов (напр., у Е.А. Никифоровой, которая в ряде случаев произносит –ут (-ют) в окончаниях глаголов 3 л. мн. ч.).

Большинство же из отмеченных в речи русских харбинцев орфоэпических реализаций, совпадая с петербургским (чаще) или московским (реже) вариантами произносительной нормы, одновременно совпадают и с современной орфоэпической нормой, что демонстрирует однонаправленное движение произносительной нормы в метрополии и восточном зарубежье. Таким образом, интуитивно определяемая многими наблюдателями харбинская речь как речь петербургского (ленинградского) типа действительно таковой является по целому ряду признаков.

В ходе исследования возник вопрос о том, как в восточном зарубежье мог появиться один из двух столичных произносительных вариантов и сохраняться длительное время в речи русских харбинцев, а также их потомков, выдерживая и влияние других языков, и влияние других форм национального языка – диалектной, просторечной, с носителями которых вступали в контакт носители русского литературного языка в Харбине.

М.В. Панов в своей книге «История русского литературного произношения ХVIII-ХХ вв.» писал о падении орфоэпической культуры в обществе и в поисках истоков этого явления обращался к послереволюционному периоду в истории нашего государства и в истории русского языка, в частности. Причину падения орфоэпической культуры М.В. Панов видел в отсутствии «общественно признанного, общезначимого авторитета в области культуры произношения» [Панов 2002 : 16 - 17]. Общепризнанный и общезначимый авторитет в области культуры произношения не исчез в восточном зарубежье, был массово распространенным, в частности, в Харбине, до самого исхода русских из Китая, а затем сохранялся в речи последних представителей русской диаспоры в Харбине и до сих пор сохраняется в русской речи бывших русских харбинцев, реэмигрировавших в другие страны. Образцом произношения и эталоном для подражания в Харбине выступала речь образованных людей, приехавших на строительство КВЖД в Китай. Среди харбинцев первой волны было немало петербуржцев: это были инженеры-путейцы, врачи, педагоги, получившие прекрасное образование в России и создавшие в Харбине ту культурную среду, которая и выступала эталоном во многих отношениях, в том числе и эталоном грамотной хорошей речи для остального довольно пестрого русского населения Харбина. Во вторую, послереволюционную волну, русское население Харбина также пополнилось немалым количеством образованных людей из России, составлявших элиту больших провинциальных городов Сибири и Дальнего Востока. На протяжении всего существования русского Харбина этот эталон поддерживался в русских лицеях и гимназиях, а затем в русских высших учебных заведениях Харбина.

Таким образом, можно считать, что петербургская произносительная норма в Харбине появилась вместе с ее исконными носителями – петербуржцами, и затем как образцовая получила там дальнейшее распространение, сознательно прививаясь. Однако сознательное привитие нормы хотя и может быть весьма действенным актом, особенно если оно происходит в условиях отрыва от метрополии при понимании носителями языка необходимости этнического самосохранения, все же требует поддержки факторами объективного свойства.

Фактор, который способствовал утверждению и доминированию петербургского варианта произносительной нормы в Харбине, в свое время, как нам представляется, сыграл существенную роль и в формировании самого петербургского варианта нормы. Петербургское произношение обычно определяют как буквенное, педантично-книжное: «оно возникло в городе, который заселялся поспешно и в языковом отношении беспорядочно. Образовался диалектно-пёстрый конгломерат; произносительного единства в нем можно было добиться только при ориентации на письмо. Другого объединителя не было», – так писал М.В. Панов, формулируя одно из «обвинений» петербургскому произношению [Панов 2002 : 150], которое тут же переформулирует «в мелиоративном тоне»: книжное произношение Петербурга уменьшает пропасть между русским письмом и произношением [Панов 2002 : 150].

Русское население Харбина также являлось пестрым, включая людей разных социальных групп, представлявших разные регионы страны. Произносительный вариант, близкий к буквенному, был поддержан в харбинском обществе, поскольку лишь такой вариант мог объединить всех русскоязычных, приехавших в Харбин и имевших в своей речи региональные и социальные особенности.

В направлении сближения произношения с написанием постепенно двигалась орфоэпическая норма и в метрополии, что выразилось в постепенном вытеснении петербургскими произносительными вариантами многих московских произносительных вариантов.

Учитывая все вышесказанное, мы пришли к выводу о том, что произносительная норма в Харбине имела особенности, и это проявлялось в своеобразном распределении возможных произносительных вариантов. Доминировали варианты, совпадающие с петербургскими и теми, которые впоследствие стали характеризовать единую произносительную норму русского языка – современную норму. Общей характеристикой этих вариантов является их большая близость к прямому звуковому значению буквы.

В заключении обобщены результаты проведенного исследования, обозначены дальнейшие перспективы.

Русский язык в восточном зарубежье продемонстрировал высокую степень своей сохранности на протяжении столетнего своего существования. Охранительными факторами являлись:

1. Формирование в восточном зарубежье языковой среды, близкой к естественной, вследствие того, что восточную эмиграцию составляли люди разных социальных слоев и сословий, репрезентирующих в своей речи разные варианты национального языка.

3. Широта сфер применения русского языка в восточном зарубежье, статус официального языка и обслуживание им таких важных общественных институтов, как религия, образование, печать.

2. Значительная коммуникативная мощность русского языка среди других языков многонацинального харбинского сообщества и его высокий престиж у местного китайского населения, стремившегося говорить по-русски и получать образование на русском языке.

4. Наличие речевого эталона в восточном зарубежье и общественная языковая политика, направленная на его сохранение в течение длительного отрезка времени: до массового исхода русских из Харбина в конце 50-х – начале 60-х гг. ХХ в.

5. Высокий статус русского языка в восточном зарубежье как языка русской национальной культуры, как средства их этнического объединения русских, когда родиной, по образному выражению бывших харбинцев, становился язык.

Русский язык в восточном зарубежье демонстрирует большую степень сохранности по сравнению с западным зарубежьем. Об этом свидетельствуют случаи естественного угасания языка вне метрополии, проявляющиеся в нарушении его норм на аналогичных участках системы позже на одно-два поколения в восточном варианте. Главная причина этого в том, что эти поколения оказались не потерянными для родного языка, потому что находились в среде своего языка, волей исторического случая созданной на территории чужого государства.

Русский язык на протяжении всего своего существования в Харбине развивался так, как если бы он развивался в России, не случись там революционного перелома. С одной стороны, он остался в стороне от «языка революции», от последствий революционной демократизации языка, как это случилось в метрополии, законсервировавшись в дореволюционном своем виде, с другой стороны, он эволюционировал, удовлетворяя постоянно возникающие потребности в новых номинациях.

Это естественное движение языка в восточном зарубежье имело социально обусловленный характер (если дело касалось словаря, его обновления) и было разнонаправленным с аналогичным процессом в языке метрополии (словарь в зарубежье и метрополии, как правило, пополнялся разными единицами в зависимости от социальной потребности в номинации). Вместе с тем происходило и однонаправленное с языком метрополии эволюционное движение языка, не обусловленное социально и касающееся более глубоких уровней языковой системы: например, развитие аналитизма в грамматике.

Все указанные выше факты позволяют характеризовать русский язык в восточном зарубежье как исторически возникшее явление со своей собственной языковой спецификой, обусловленной действием различных лингвистических и социальных факторов, сочетание которых определило своеобразие и уникальность данного явления.

Описанный вариант русского языка, более века существовавший вне метрополии, имевший свой состав носителей и обусловленную территориальной оторванностью языковую специфику на всех уровнях языковой системы, позволяет определять его статус как особую форму существования русского языка в ХХ в.

Приложения содержат краткие сведения об информантах – представителях русской диаспоры в Харбине и их потомках (приложение I) и расшифрованные записи речи последних русских харбинцев (приложения II – VII).

Основное содержание работы отражено в следующих публикациях:

Монография

1. Оглезнева, Е.А. Русско-китайский пиджин: опыт социолингвистического описания / Е.А. Оглезнева. – Благовещенск: АмГУ, 2007. – 264 с. (Глава «Русско-китайский пиджин в Харбине – центре русской восточной эмиграции в начале и середине ХХ в.», с. 90 – 118).

Публикации в ведущих научных журналах и изданиях, рекомендованных

Высшей аттестационной комиссией

2. Оглезнева, Е.А. Русский язык зарубежья: восточная ветвь / Е.А. Оглезнева // Известия Рос. акад. наук. Сер. литер. и яз. – Т.63. – 2004. – №2. – С.42 – 52.

3. Оглезнева Е.А. Русско-китайский пиджин: особенности функционирования и языковая специфика / Е.А. Оглезнева // Известия Рос. акад. наук. Сер. литер. и яз. – Т. 66. – 2007. – № 4. – С.35 –52.

4. Оглезнева, Е.А. Русский язык в восточном зарубежье: орфографический аспект / Е.А. Оглезнева // Вестник Томского университета. – 2007. – № 299. – С. 16 – 23 .

5. Оглезнева, Е.А. Явление грамматической интерференции при русско-китайском двуязычии (на материале речи представителей восточной ветви русского зарубежья) / Е.А. Оглезнева // Вестник Санкт-Петербургского университета. Серия 9. Филология. Востоковедение. Журналистика. – 2008. – Вып. 2. – Ч. II. – С. 279 – 286.

6. Оглезнева, Е.А. Русская периодика восточного зарубежья в первой половине и середине ХХ в.: о динамике общественно-политического дискурса / Е.А. Оглезнева // Вестник Томского государственного университета. – 2008. – № 314. – С. 26 – 33.


загрузка...