Русский язык в восточном зарубежье (на материале русской речи в Харбине) (23.03.2009)

Автор: Оглезнева Елена Александровна

В работе рассмотрены заимствования из китайского языка, их состав и характер. Несмотря на интенсивность контактов русских и китайцев в Харбине, китайские заимствования не являлись многочисленными. Это объясняется несколькими причинами как собственно лингвистического, так и экстралингвистического характера. Процессу беспрепятственного, свободного заимствования мешает, как правило, трудный для русского восприятия фонетический облик китайского слова. Другая причина социокультурного плана: представление о своем языке как имеющем более высокую социальную и культурную значимость было свойственно русским в Китае.

Состав заимствований из китайского языка, функционировавших в русской речи эмигрантов из России в первой половине ХХ в. таков: они обозначают реалии китайской жизни, экзотичные, чужие для русского человека, далекие от традиционного уклада русской жизни. Процесс лексического заимствования сопровождал освоение русскими эмигрантами отдельных сторон жизни и быта чужой для них страны. Среди заимствований из китайского языка, испоьзуемых харбинцами, есть непосредственные (куня, батат и др.), а есть такие, которые лишь активизировались в языке восточного зарубежья: в языке метрополии эти слова имеют статус экзотизмов (фанза, женьшень и др.).

Заимствования из западно-европейских языков обусловлены всплеском научной и инженерной мысли в начале ХХ в., а поскольку с этого времени русский язык существовал в метрополии и эмиграции, проникновение западно-европейских заимствований в язык русского восточного зарубежья осуществлялся разными способами. Во-первых, заимствования из западно-европейских языков могли проникать одновременно и в язык метрополии, и в язык эмиграции. В большинстве случаев это давало разный результат, отразившийся в способе транслитерации, орфографического оформления заимствованного слова, его грамматических и произносительных свойствах. Кроме того, состав заимствований из западно-европейских языков и степень их освоенности были различны в западном и восточном русском зарубежье. Во-вторых, в языке русского восточного зарубежья мог быть и опосредованный путь западно-европейского заимствования: через язык метрополии. Полагаем, так обычно происходило в дореволюционный период, когда русская колония в Китае не была противопоставлена метрополии по способу своего общественного существования, а являлась ее частью, пусть и территориально отделенной. В этом случае также могла быть различной графико-орфографическая интерпретация заимствованной лексики, но это уже являлось следствием неустановившейся нормы правописания на том или ином участке русской орфографии.

Новообразования. Новые слова в языке русского восточного зарубежья в первой половине ХХ века возникали по существующим в русском языке моделям с использованием русских и заимствованных морфем. Наиболее активными были композитивные способы словообразования: сложение, аббревиация (особенно в 20-е гг.), а также суффиксальный способ словообразования. Единично встречались новые префиксальные, префиксально-суффиксальные образования, отмечались и сращения. Актуализированной оказалась и сфера семантической деривации. Выявленные примеры новообразований систематизированы и описаны в работе.

Собственно харбинская лексика. Проанализированный в работе лексический материал показывает наличие лексических единиц, употребление которых свойственно лишь для русского языка восточного зарубежья. Ни в языке в метрополии, ни в русском языке западной эмиграции они не использовались. Эта лексика называла предметы, явления, события русской восточной эмиграции, т.е. имела ярко выраженный региональный характер. Такая лексика условно обозначена нами как «собственно харбинская». В состав харбинской (или собственно харбинской) лексики мы включаем несколько групп наименований: (1) лексические единицы языка с новым семантическим наполнением (напр., «кукушка» – название небольшого дачного поезда и др.); (2) лексические единицы, возникшие для обозначения новых реалий при помощи словообразовательных средств русского языка (напр., тридцатники – беженцы из России в Маньчжурию от коллективизации в 30-е гг. ХХ в. и др.); (3) заимствования из китайского языка или из контактного языка – русско-китайского пиджина (напр., лянцай – китайская холодная закуска [из кит.яз.], Ченхэ – название одного из районов Харбина, под «запишу» – предоставление русским покупателям продуктов, выращенных китайцами, в долг, под символическую запись[из рус.-кит. пиджина] и др.), а также активизированные в русской речи восточного зарубежья экзотические наименования китайского происхождения, известные русскому языку метрополии, но малоупотреблямые там (напр., фанза – дом, строение; гаолян – сельскохозяйственнаязлаковая культура и др.); (4) собственные русские наименования городских объектов – урбонимы, а также русские названия периодических изданий, организаций, учреждений и т.п. в восточном зарубежье (напр., Желсоб – Железнодорожное собрание; ХПИ – Харбинский политехнический институт, газета «Русское слово» и др.); (5) топонимы и микротопонимы восточного зарубежья, созданные по типу русских наименований (напр., названия улиц Артиллерийская, Таможенная и др., районов города, пригорода, станций по линии КВЖД, сел: Солнечный остров, район Пристань, село Романовка и др.). В работе также указаны основные сферы, испытавшие потребность в номинации в условиях восточного зарубежья, а именно в Харбине в начале и середине ХХ в.

В сферу собственно харбинской номинации входят и харбинские идиоматические выражения, сложившиеся за чуть более полувековую историю русского Харбина. Каждая из таких номинаций отличается семантической емкостью и представляет собой фрагмент языковой картины мира в русском восточном зарубежье, отражая факты истории и культуры русского Харбина в первой половине ХХ в. См., напр.: За речку «в Австралию (уехать, эмигрировать)». Часть эмигрантов начала готовиться к репатриации, а другая часть – собираться выехать в Австралию, или, как тогда говорили, «за речку» [Ли 2000].

Итак, мы наблюдаем полную реализация номинативных возможностей русской языковой системы в восточном зарубежье, что составляло одну из важных ее особенностей. Сохраненная способность к языковым новообразованиям в условиях существования языка вне метрополии и ее языковой среды свидетельствует о возможности эволюционного развития языка и в зарубежье.

В работе представлен и орфографический аспект харбинской периодики (п. 2. 4.): было проанализировано ее состояние, переход на новые орфографические рельсы в сравнении с тем, как это происходило в метрополии и в западном зарубежье. В целом для печатных изданий восточного зарубежья на протяжении первой половины ХХ века характерно отсутствие единой орфографической нормы и «орфографический разнобой», отражающие сложность общественно-политического существования в эмиграции, различные, подчас противоположные политические установки издателей и авторов публикуемых книг, газет, журналов. Учитывая идеологическую подоплеку, имевшуюся при переходе на новую орфографию в русском зарубежье, мы проследили зависимость политической направленности периодических изданий и следование ими старой или новой орфографической норме. Мы пришли к выводу, что в восточном зарубежье переход от старой орфографии к новой, где не было директив со стороны государства и власти о том, какой орфографической норме необходимо следовать, также имел идеологическую обусловленность. Так, для периодических и других изданий, не принимающих новую власть в России, характерна консервативная тенденция по отношению к орфографии, а для изданий советской направленности и просоветских – прогрессивная, выражающаяся в следовании новой орфографической норме. Тем не менее переход к новой орфографии постепенно осуществлялся и в конце концов произошел в 1943 г. Основные причины перехода на новую орфографию, на наш взгляд, следующие: (1) Переход к новой орфографии был движим изменением изначальных политических установок издателей, когда новые орфографические правила переставали восприниматься как «красный атрибут»; (2) Назрела необходимость в единообразной русской орфографии, которая в наибольшей степени отвечает требованиям хорошей коммуникации; (3) Отсутствие единой орфографии делало проблематичным обучение русской грамоте в эмигрантских школах и вызывало недоумение у самих детей. Таким образом, стремление к унификации орфографического стандарта оказалось сильнее идеологических догм. Единая русская орфографическая норма с течением времени стала насущной необходимостью, и ее принятие способствовало как раз не разъединению русской эмиграции с той Россией, которую они, как им казалось, временно покинули, а соединению с ней.

В работе (п. 2. 4. 3) также проанализированы факты русской орфографии в восточном зарубежье первой половины ХХ в, не связанные с реформой и, следовательно – не обусловленные законодательно и идеологически. Эти факты отразили состояние орфографической нормы того времени и ее вариативные участки. Орфографическая вариативность в периодических изданиях восточного зарубежья наблюдается в следующих основных случаях: (1) слитное, дефисное и раздельное написание слов (двенадцати-летний, быть на чеку, потомучто); (2) правописание удвоенных согласных (официальный – оффициальный); (3) выбор О и Е после шипящих в корне и суффиксе (шопот, рученка); (4) выбор Э или Е в заимствованных словах (проэкт – проект). Сразу отметим тот факт, что эти случаи демонстрировали вариативность не только в языке русского восточного зарубежья в первой половине ХХ века. По данным Т.М. Григорьевой и С.В. Науменко, в конце ХIХ - начале ХХ вв. в русской письменной практике отмечалось шесть основных типов вариантных написаний, в том числе три из отмеченных нами в письменной речи восточного зарубежья, а именно: написания слитно/раздельно/через дефис; одиночная/удвоенная согласная; Е/О после шипящих в корне и суффиксе [Григорьева, Науменко 2006 : 151]. Однако в метрополии шел постепенный процесс избавления от орфографической вариативности через кодификацию, без которой она не может быть исчерпана. Кодификация же представляет собой законодательный акт и может быть осуществлена лишь в метрополии. Следовательно, орфография в зарубежье вряд ли смогла бы преодолеть вариативность без какого-либо внешнего вмешательства, сопровождающегося кодификацией.

К числу основных тенденций в орфографии русского восточного зарубежья первой половины ХХ в. в отсутствие четкой орфографической нормы относятся: (1) стремление к дефисному написанию сложных слов, особенно если первой частью выступает заимствованный интернациональный элемент типа радио-, электро-, фото- и т.п., а также частиц со знаменательными словами; (2) стремление к удвоению согласных в заимствованных словах в соответствии с удвоением в языке-источнике; (3) стремление к фонетическому написанию гласных в заимствованных словах. На последние две особенности в связи с анализом орфографии эмигрантской прессы западного русского зарубежья по материалам 1919-1939 гг. обращал внимание А. В. Зеленин [Зеленин 2007 : 53]. Обе они связаны с правописанием заимствованных слов и отражают практическую целесообразность унификации правописания и произношения одних и тех же слов в разных языках.

В целом по данным периодических изданий русского Харбина можно составить представление о языке русского восточного зарубежья как живом развивающемся организме, качественно-количественные характеристики которого отличаются от соответствующих естественных изменений такого же характера в языке метрополии в силу обстоятельств социального характера (тесные контакты с народом страны проживания, пестрый социальный состав русского населения в восточном зарубежье; относительно стабильный, традиционно устроенный быт и др.).

В проанализированных нами источниках начала и середины ХХ в. нами не было отмечено явлений, свидетельствующих о разрушении системы русского языка, не наблюдалось также и интерференции в русской речи восточного зарубежья в рассматриваемый период.

Третья глава «Русский язык в восточном зарубежье в конце ХХ в. (на материале записей речи последних представителей русской диаспоры в Харбине)» посвящена речи последних русских харбинцев, чья лингвистическая компетенция формировалась в Харбине.

В п. 3. 1. речь идет о высоком уровне владения русской литературной речью в Харбине, об особом русском языке харбинцев, о чем сохранилось немало упоминаний в различных источниках. Русский язык Харбина и – шире – восточного зарубежья уже в середине ХХ в. отличался от русского языка в метрополии: бывшие харбинцы в своем языковом сознании противопоставляли русскую речь советских граждан и русскую речь эмигрантского Харбина. Весьма частым в источниках является и упоминание о том, что в Харбине был распространен так называемый «петербургский выговор». Высокий образовательный уровень харбинцев, наличие, с одной стороны, речевого эталона, а с другой – естественной пестрой русскоговорящей среды, а также мероприятия общественной языковой политики обусловили хорошую сохранность русского языка, высокую степень его устойчивости вне метрополии, в контакте с другими языками.

В начале 60-х гг. ХХ в. практически все русское население покинуло Китай. В Харбине оставались жить последние представители русской диаспоры – остатки некогда обширной русской колонии на территории Китая. К середине 80-х гг. ХХ в. их осталось чуть более 200 человек, в январе 2000 г. – шестеро, в 2006 г. в возрасте 96 лет умерла последняя русская харбинка Е. А. Никифорова.

В главе (п. 3. 2) нами предпринят опыт речевого портретирования последних представителей русского восточного зарубежья – харбинцев на материале записей их устной речи. В качестве дополнительных источников. Использовались и материалы частной переписки с русскими харбинцами, их дневниковые записи [Личные архивы Е. А. Оглезневой, А. В. Ярошенко, Ю. Б. Климычевой]. Нами была записана речь шести русских, постоянно проживавших в Харбине: М. М. Мятова, 1912 г.р.; Е. А. Никифоровой, 1910 г.р.; Н. А. Давиденко, 1910 г.р.; М. И. Антоновой, 1926 г.р.; П. В. Свининниковой, 1931 г.р.; В. А. Зинченко, 1935 г. р., Все представители немногочисленной русской диаспоры были людьми преклонного возраста, все они – граждане России, в которой либо никогда не были, либо были увезены оттуда детьми. Пятеро из шести сохранили хороший русский язык. Самым неожиданным фактом было то, что четверо из шести русских не знали китайского языка – языка страны проживания. Это были в основном одинокие люди, не пожелавшие уезжать от родных могил в Китае (Мятов М.М., Никифорова Е.А., Зинченко В.А., Давиденко Н.А.), или те, кто связал себя узами брака с китайцами (Свининникова П.В., Антонова М.И.), имел детей от смешанных браков, проживающих в Китае. Также нами были сделаны записи речи Валентины Павловны Хан (Хан Минг Хай), 1924 г. р., хорошо говорящей по-русски кореянки, примкнувшей к русской диаспоре, и записи речи потомков от смешанных браков русских и китайцев – сестер Елены и Зинаиды Лукьяновых, 1924 и 1933 г. р. соответственно. Кроме того, нашими информантами были и русские харбинцы, эмигрировавшие в начале 60-х гг. ХХ в. в Австралию Н. Н. Заика и В. С. Стаценко.

Таким образом, в число информантов оказались включены представители разных миграционных волн и разных поколений эмигрантов из России в Китай. Совокупность сведений об эмигрантах всех волн и поколений русского восточного зарубежья позволило представить русский язык восточной ветви русской эмиграции на протяжении всего периода его существования как динамический процесс.

В фокусе нашего исследовательского внимания главным образом – последние представители русской диаспоры в Харбине: те, которые оказались вне исхода из Китая и остались в Харбине до конца своих дней. Десятки лет проживания в инонациональной среде естественно ведут к необходимости знать язык страны проживания и к угасанию способности говорить на родном языке при отсутствии постоянной языковой среды. Иной результат заставляет искать особые причины сохранения родной речи в неблагоприятных для этого условиях. Последние представители русской диаспоры в Харбине – уникальные языковые личности, демонстрирующие факт длительного сохранения родной речи в иноязычном окружении.

В речи последних русских харбинцев имеются общие черты и черты, специфичные для каждого из них. Различие обусловлено как собственно лингвистическими, так и экстралингвистическими и факторами: принадлежностью к определенной волне и поколению эмиграции, происхождением, образованием, профессией, полом, семейным положением, темпераментом и др.

Условия жизни в городе на территории Китая, многонациональном и многоязычном в первой половине ХХ в., с возрастающим преобладанием китайского населения и доминированием китайского языка во всех сферах жизни во второй половине ХХ в., казалось бы, должны неизбежно подталкивать к овладению другим языком, и ситуация билингвизма в этом случае представляется естественно прогнозируемой. Однако реально сложившееся в русской диаспоре Харбина во второй половине ХХ в. положение демонстрирует разнообразие типов по количеству используемых в общении языков. В нашей работе мы делаем акцент на том фрагменте языковой ситуации в Харбине, который касается русско-китайского и китайско-русского языкового взаимодействия. Она демонстрирует как минимум шесть (6) типов языкового существования, характеризующихся разной языковой компетенцией русских эмигрантов разных волн в Китае в первом - третьем поколениях, которые условно обозначены нами как А, Б, В, Г, Д, Е:

Тип А. Хорошее сохранение родного – русского – языка, знание других языков – европейских и восточных при незнании китайского языка (М. М. Мятов, Н. А. Давиденко).

Тип Б. (оптимальный) Сохранение родного – русского – языка при хорошем владении языком страны проживания – китайским (В. А. Зинченко).

Тип В. Знание только русского языка (Е.А. Никифорова, М.И. Антонова, А.Е. Мичкидяева; а также Н. Н. Заика, В. С. Стаценко – до эмиграции в Австралию).

Г. Знание русского и китайского языков при доминировании китайского (П. В. Свининникова, Е. и З. Лукьяновы).

Д. (неординарный тип) Хорошее знание неродного русского языка в Китае нерусским по национальности и происхождению лицом при знании других языков (В. П. Хан).

Е. Хорошее сохранение родного – русского – языка, знание других языков – европейских и восточных, в том числе китайского языка (Т. Н.Федорова, Т. И. Золотарева)

Представленные типы демонстрируют возможные способы языкового существования личности, определяемые социально и лингвистически. Их объединяет ориентированность на сохранение русского языка как языка родины и великой культуры.

Способом лингвистического описания разных типов языковой личности избрано социально-речевое портретирование, показывающее языковую личность в совокупности ее социальных и собственно языковых особенностей, находящихся в отношениях взаимообусловленности. Каждый из последних представителей русской диаспоры в Харбине представляет интересный объект для социально-речевого портретирования, т. к. демонстрирует тип языковой адаптации конкретной личности, характеризующейся своими собственными социолингвистическими переменными, в неординарной языковой ситуации, каковой являлась ситуация в русском восточном зарубежье, а именно в Харбине.

Создание речевых портретов с учетом особенностей на всех языковых уровнях, особенностей речевого поведения, личных, профессиональных, биографических сведений, по мнению Е.А.Земской, является одним из возможных направлений исследования русского языка зарубежья. «В результате такого изучения мы получаем речевой портрет определённого человека, отражающий как его общие черты, присущие ему как представителю разных множеств и подмножеств эмигрантов, распределенных по тем или иным признакам, так и его индивидуальные черты, присущие ему как личности» [Земская 2001 : 28]. При речевом портретировании представителей русской восточной эмиграции и их потомков были описаны фонетические, морфологические, словообразовательные, синтаксические и лексические особенности их речи в сопоставлении с нормами русского языка. Кроме того, нас интересовала социолингвистическая составляющая: как формировалась языковая компетенция представителей того или типа.

Русский язык последних представителей восточного зарубежья в Харбине демонстрирует высокую степень сохранности на всех уровнях системы, хотя эта степень различна и зависит от типа языкового существования личности, обусловленного экстралингвистическими факторами (смешанный брак, образование и др.).

Типы А и В демонстрируют необязательность знания языка страны проживания –китайского – вследствие высокого статуса русского языка и широты сфер его применения в Харбине в течение жизни представителей этого типа.

Тип Б является оптимальным и свидетельствует о культурной необходимости помнить родной язык и знать язык страны проживания для наилучшей социальной самореализации.

Тип Г по своей сути является прагматическим. Он мог бы считаться естественным при равенстве культур или более высоком уровне культуры принимающей страны. В нашем случае данный тип представляют носители диалектно-просторечного типа языковой культуры (=не элитарной культуры с ее неизменным атрибутом – литературной формой языка), что является одним из факторов, формирующих данный тип языкового существования в многоязычной среде. К числу факторов того же порядка будут относиться следующие: брачные отношения с представителями китайской национальности, культурная революция в Китае, когда языковая политика в отношении русского языка перестала быть лояльной и было выгодно «забыть» о своей этнической принадлежности. Все это способствовало угасанию русского языка у метисов – потомков от смешанных браков русских и китайцев.

Тип Д определяется нами как неординарный, уникальный: нерусский по национальности родившийся и живущий в Китае носитель языка, не принадлежащий титульной – китайской – нации, но являющийся гражданином Китая, начинает учить китайский язык только в зрелом возрасте – во второй половине жизни, и при этом очень хорошо говорит по-русски и считает русский языком, на котором думает. Речь идет о русскоговорящей кореянке В.П. Хан, прекрасно говорившей по-русски, считавшей себя русской по духу и культуре, что было воспитано в ней русским Харбином. Этот тип так же, как типы А и В, показывает высокий статус русского языка и русской культуры в Харбине.

Речевое портретирование последних представителей русской диаспоры в Харбине показало, что при наличии индивидуальных речевых черт у каждого из наших информантов были обнаружены и общие особенности. Укажем на них.

Отсутствие фонетической, грамматической и лексической интерференции в речи последних представителей русской диаспоры в Харбине (кроме типа Г, который представляют потомки от смешанных браков русских и китайцев).

Консервативные тенденции в речи, проявлявшиеся в употреблении устаревшей лексики и устаревших грамматических форм и конструкций.

Небыстрый темп речи, четкая артикуляция.

Активное использование религиозной лексики.

Употребление «собственно харбинской» лексики.


загрузка...