Северный Кавказ в ХIII-ХV веках: проблемы политической истории и этнокультурного взаимовоздействия (22.03.2010)

Автор: Нарожный Евгений Иванович

Выходцы из Хулагуидского Ирана. Реальным подтверждением наличия таких групп населения являются сообщения источников о бегстве "между 1324 и 1327 годами" (В.Г. Тизенгаузен), в Золотую Орду потомков эмира Чупана – Хасана и Талыша, принятых Узбек-ханом и отправившего их на "войну с черкесами". Возможно, с данной группой иранских беглецов могла быть связана и бронзовая поясная пластинка с изображением Бахрам Гура, найденная на Маджарах со следами местного ее производства (Е.И. Нарожный). М.С. Гаджиев опубликовал погребальный памятник ХIII-ХIV вв., происходящий из окрестностей Дербента и связываемый им с "зад-марг-хане" ("домом для мертвых"), считающимся характерным объектом для поздних зороастрийцев Ирана.

Представители индийской диаспоры: предполагается присутствие индийских купцов, обеспечивавших приток уже достаточно выразительной коллекции разновременных золотых динаров индийских султанов с территории Маджара (Э.В. Ртвеладзе, А.А. Калмыков, Э.Д. Зиливинская, И.В. Волков, Ф.Б. Нарожная). М.С. Гаджиев не исключает, что опубликованный им памятник из-под Дербента был характерным не только для зороастрийцев из Ирана, но может восприниматься и как "наса-хане" индийских парсов, обитавших в округе Дербента.

Евреи. Есть упоминание о нахождении в Маджарах "еврея из Андалуссии" (Р.Е. Аджимамедов). Известен фрагмент амфоры с еврейской надписью из Анапы (И.В. Волков). На Тамани выявлена серия стел с иудейской символикой ХII-ХIV вв. (В.Н. Чхаидзе).

Европейское представительство. Помимо кратковременного пребывания в регионе епископа Феодора, Юлиана, П. Карпини, Г. Рубрука, М. Поло, И. Барбаро, Г. Интериано, И. Шильбергера и др,, известно об активной деятельности католических миссионеров, оазавшихся в итальянских факториях Приазовья, Причерноморья и Прикаспия. Упоминаются выходцы "из Лигурии" (С.П. Карпов). В 80-е годы ХIII в. итальянцы известны и на Каспии, которые "здесь недавно" (М. Поло). Во второй половине ХIII в. Северный Кавказ был включен в "Сарайскую кустодию Аквилонского викарийета" римско-католической церкви (Я.М. Свет). Среди миссионеров упомянут Ричард Английский (С.М. Соловьев) и "брат Журден" (Я.М. Свет). Вплоть до конца ХV столетия в регионе образовываются католические епископства. В факториях известны упоминания о европейцах из различных уголков Европы, занимавшихся коммерцией, а также - консулы, купцы и торговцы, нотариусы, владельцы и арендаторы судов, соции, лекари, матросы и "казаки" (С.П. Карпов) и др.

Представители негроидного населения. Наряду со свидетельством о визите выходца из Эфиопии - Ибн-Батутты в ставку Узбек-хана (1333 г.), в Пятигорье (В.Г. Тизенгаузен), представители "экваториального типа" выявлены и антропологически, среди мусульманского населения Азака и Нижнего Поволжья (М.А. Балабанова), что заставляет ожидать новых и аналогичных примеров и в золотоордынских городах региона.

Выходцы из Руси. Сообщая об убийстве князя М.Я. Тверского близ Дедякова (В.А. Кучкин, В.Б. Виноградов, В.А. Кузнецов Г.Ф. Кусов и др.), летописи упоминают и его "заимодавцев" – московских князей, а также – слуг и окружение (Т.В. Николаева). Выразительна и коллекция предметов мелкой христианской пластики, связываемой не только с "русскими пленниками" Золотой Орды (М.Д. Полубояринова), но с и другими социальными группами русского населения и духовенства (Е.И. Нарожный). Предметы подразделяются на группы, характерные для "Московской Руси", "Новгорода", "Рязанской земли", "Твери", "Южной Руси" и местные (северокавказские) их копии (В.Б. Виноградов, А.В. Куза, Т.С. Магомадова, В.А. Кузнецов, С.А. Голованова, Е.И. Нарожный). Есть и подражания украшениям, характерным для населения Саркела-Белой Вежи, Тамани и с Северского Донца (Е.И. Нарожный). Указывается на возможное пребывания (Вкрхний Джулат) "художника" из Киевской Руси (В.А. Кузнецов). Архитектурные остатки церкви №1 Верхнего Джулата, имеют аналогии в Московской Руси заставляя предполагать о возможной связи церкви с деятельностью "Сарайской епархии". Реальной кажется и версия о переселении "рязанских казаков" Червленого Яра (1480-е г.) на Нижний Терек (И.Д. Попко, А.А. Шенников и др.).

Выходцы из Грузии. "Хронограф" упоминает деятельность епископа Пимена из Гареджи в горах Дагестана (Г.В. Цулая). В Аварии известны аваро-грузинские билингвы на крестах. Грузинские надписи на бытовой и строительной керамике известны на территории Чечни, Ингушетии, Осетии; предполагается возможность активного грузинского представительства в золотоордынских владениях региона. В итальянских источниках упоминаются авасги, абхазы, мингрелы и выходцы из Лазики, обитавшие в факториях Причерноморья (С.П. Карпов), а также – в зоне активности "Аланской епархии". Все это подталкивало и активно развивало межэтнические процессы, взаимовоздействие и формирования "синкретической материальной культуры" (Г.А. Федоров-Давыдов) в Золотой Орде, включая ее северокавказские владения.

Пятый параграф этой же главы: "Кочевой этнокомпонент", посвящен анализу специфики кочевого населения Северного Кавказа. Мы приводим общие сведения о погребальных комплексах кочевников региона, используемых в работе.

Монголы. Их описывали П. Карпини, Г. Рубрук, М. Поло, армянские и грузинские авторы. С археологической точки зрения, "монгольскими" считаются погребальные комплексы с северной ориентировкой (Г.А. Федоров-Давыдов и др.), хотя ее считают характерной и для кочевников "из Центральной Азии, Сибири или Алтая". Существует и искусствоведческий подход, базирующийся на основе анализа семантики изобразительных мотивов на высокохудожественных изделиях из погребений. М.Г. Крамаровский выделяет их "раннеджучидскую" и "среднеордынскую" группы. Северокавказская, раннеджучидская группа представлена только разрушенными комплексами из Гашун-Уста, у ст. Новоберезанской и пос. "Семеновод". На Верхнем и Среднем Дону, на Украине и в Киргизии известны и закрытые "раннеджучидские" комплексы (Ю. К. Ефимов, В.Д. Березуцкий; М.Г. Крамаровский), характеризующиеся устойчивыми признаками, включая и северную ориентировку, что сближает подходы Г.А. Федорова-Давыдова и М.Г. Крамаровского в вычленении признаков монгольских комплексов. Северная ориентировка присуща и для погребений, содержащих уже сугубо золотоордынские предметы, датируемыми нами до середины ХIV в. (В.И. Басов, Е.И. Нарожный). Точно такой же инвентарь сопровождает и захоронения с западной ориентировкой и ярко выраженной монголоидностью погребенных. Аналогичным образом оцениваются и захоронения с северной и западной ориентировками, содержавшими "среднеордынские" (по М.Г. Крамаровскому) металлические чаши. Новопавловский могильник дает и примеры сочетания отдельных "раннеджучидских и "среднеордынских" предметов в захоронениях не только с западной ориентировкой, но и с явными признаками их исламизации (разворот скелетов к югу) (Е.И. Нарожный, Н.А. Охонько). Подобные случаи заставляют считать: к середине ХIV столетия в среде "монголов" происходят ощутимые изменения, включая и процесс частичной их седентаризации, а затем – этномиксации, что подтверждают и письменные источники (ал-Омари). Заманчиво связывать и постепенную утрату (или – сознательный отказ) от традиционной северной ориентировки у них, сначала с процессами сильного смешения, а затем и исламизацией (со времени правления Узбека). Подобные явления, на наш взгляд, документируют и материалы могильников "Сухая Балка" и под "городской площадью" Верхнего Джулата (Е.И. Нарожный). Это объясняет и причины сочетания заведомо "монгольских" признаков (остатки боки и онгоны) в погребениях с западной ориентировкой, что, в свое время и заставило Г.А. Федорова-Давыдова усомниться в справедливости отождествления северной ориентировки с сугубо монгольской идентификацией погребенных.

Аналогичную картину дает и анализ "половецких" погребальных памятников: к середине ХIV столетия, традиционная для них, восточная ориентировка (С.А. Плетнева, Г.А. Федоров-Давыдов), сохраняется в единичных захоронениях и сменяется почти повсеместно, на западную. Опираясь на публикации половецких святилищ - не только т.н., "скрытых", но и их разновидности с каменными оградками, мы предполагаем: характер фиксируемых изменений, видимо, был присущ не только погребениям. Он затронул "домонгольские", идеологические (как погребальные, так и культовые) традиции, отправлявшиеся и поддерживавшиеся потомками "домонгольского" кочевого населения, выросшего в условиях золотоордынского государства.

Объяснения причин распространения т.н. "скрытых святилищ" и святилищ с оградками, вряд ли можно связывать только с угрозой сознательного уничтожения статуй монголами, которые и сами (Сухэ-Батырский аймак Восточной Монголии) использовали аналогичную традицию почитания своих первопредков и установки их статуй (Д. Баяр). Часть статуй, установленных на территории святилищ (ныне известны примеры их реального облика - Г.Д. Евдокимов, Н.М. Куприй), оставалась на своих первоначальных местах вплоть до ХIХ-ХХ вв. (А.Г. Атавин, М.В. Андреева). Не повлияло на это и близкое соседство статуй и святилищ с золотоордынскими кочевьями и городами. Некоторые аксессуары, изображенные на статуях находят широкие аналогии в материалах ХIV в. (С.А. Плетнева, Г.А. Федоров-Давыдов, М.В. Горелик, Е.И. Нарожный), Распространение "скрытых" святилищ и святилищ с оградками вокруг уже "поверженных" изваяний можно рассматривать, как изменение отношения к традиционному культу "домонгольской" поры. А это заставляет иначе воспринимать и причины сознательного и ритуального сокрытия ("погребения") части скульптур (культового символа), тем более, что процесс этот фиксируется не на столь уж и широкой территории. В других случаях, обряд "поклонения идолам" кочевниками сохранялся вплоть до нач. ХV в., т.е., до времен Едигея (Арабшах), Преднамеренное помещение скульптур - символа "первопредка" в глубоких ямах, в "полный рост", иногда и предварительно, (ритуально-?) раскрашенных (Ю. К. Гугуев), вряд ли следует оценивать только как их тайное "сокрытие". Процедура должна была означать полный и окончательный отказ от прежних, "домонгольских" традиций и верований, вызванных к жизни, уже в золотоордынское время различными изменениями, включая и приобретенные в Золотой Орде новации идеологического характера. Сами места такого "сокрытия" статуй не следует воспринимать как "святилище" в прежнем смысле его значения. Оно становится лишь местом ритуального "захоронений" старой знаковой символики уже "отживших" культов, вытесненных из сознания потомков половецкого населения совершенно новыми реалиями общественного бытия.

Аналогичным образом следует воспринимать и места нахождения предварительно "низвергнутых" скульптур, находившихся внутри каменных оградок с различной планиграфией (И.В. Волков, П.А. Ларенок, С.В. Гуркин, Ю.К. Гугуев, А.В. Евглевский). Положение ряда статуй, вполне напоминает обряд трупоположений кочевников, погребавшихся "вытянуто на спине" и "головой в западном секторе". И здесь мы сталкиваемся с сознательно-ритуальными действиями, которые необходимо оценивать не только как простое "сокрытие" статуй, сколько – "захоронение" традиционно-знаковой символики прежних, те. – языческих символов первопредка. Да и сам процесс обустройства оградок вокруг половецких святилищ, в хронологическом отношении, остается открытым. Общеизвестно, что появление средневековых оградок на Северном Кавказе фиксируется с хазарского времени (Е.П. Алексеева, М.П. Абрамова, А.П. Рунич, В.Б. Виноградов, Е.И. Нарожный, П.В. Соков). Новая "волна" их использования относится к золотоордынской эпохе; подавляющее их количество - из камня (вокруг статуй), или же – из сырцовых кирпичей, ограничивавших пространство с погребениями кочевников (Е.И. Нарожный, Н.А. Охонько, А.Б. Белинский, Я.Б. Березин, А.А. Калмыков, В.А. Бабенко). Есть и оградки на местных, северокавказских могильниках, под насыпями курганов Лобановой щели (И.И. Марченко, А.В. Пьянков, Б.А. Раев, Е.В. Козюменко) и Молокановой щели (А.В. Дмитриев, Е.И. Нарожный). Заманчиво их определять как проявление социально-престижных черт погребальной обрядности, вероятно, предшествовавшей появлению иных их типов, встреченным, к примеру, в Астраханской области (В.В. Дворниченко, Э.Д. Зилинская), впоследствии ставших основой наземных, мемориальных погребальных построек-мавзолеев.

Констатируя факт коренных изменений внутри Золотой Орды, не только вытеснявших прежние, "домонгольские" традиции, мы должны признавать и факт создания новой, "синкретической материальной культуры". Вместе с ней формировались и новые этнокультурные сообщества с различной их конфессиональной ориентированностью. В этих же рамках складывалась совершено иная социальная структура золотоордынского общества, что заставляет признавать и возможность изменений идеологического характера, влиявших на модернизацию погребальных обрядов уже золотоордынского населения, изменений в их этнокультурной самоидентификации. Такие изменения, скорее всего, объясняют причины отказа от прежних, традиционных и этнографических ритуалов, обрядности и, следовательно - ориентировок погребенных, что и может объяснить "глобальное" распространение западной ориентировки погребенных на территории Золотой Орды. Такой подход к проблеме может объяснить и причины появления и проявления во второй половине ХIV в. политических катаклизмов в Золотой Орде, когда к власти станут приходить люди, уже не имеющие никакого отношения к династии Бату (Аноним Искандера).

Трансформация изначальных и этномаркирующих признаков населения, включенных в пределы политико-экономического воздействия и контроля Золотой Орды, потомки которых (в рамках реалий последующего времени) оказываются в системе взаимовоздействующего влияния, в значительной мере "упорядоченного" воздействием господствующих религий (ислам и христианство), заходит настолько далеко, что при анализе погребальной обрядности ХIV столетия, без дополнительной помощи антропологов, определение этнической первоосновы погребенных, не всегда становится возможным. Но все эти изменения затрагивали население Золотой Орды с разной степенью глубины, что объясняет и причины сохранения отдельных элементов прежних традиций и обрядов.

В последнем, шестом параграфе главы: "Иные этнокультурные группы кочевого населения Северного Кавказа" приводятся сведения, позволяющие утверждать о существовании на Северном Кавказе (помимо монголов и половцев) следов пребывания и иных групп кочевого населения.

Черные клобуки и иные кочевники из южнорусских степей. К 60-м годам ХIII века в регион перемещаются военные отряды беклярибека (Н.И. Веселовский), или же хана (Е.П. Мыськов) Ногая, в составе которых находились черные клобуки и сопутствующие им кочевые подразделения из Пруто-Поднестровского домена Ногая и Поросья. Маршрут их передвижения отмечен находками черноклобуцкого круга: Крым – современная Ростовская область – Восточное Приазовье - Восточное Причерноморье - Нижняя и Средняя Кубань - центральные и восточные районы Северного Кавказа. Наличие на Северном Кавказе женских украшений, несмотря на разницу в их датировке (Т.М. Минаева, Е.А. Армарчук, И.Н. Анфимов и Ю.В. Зеленский и ср.: Е.И. Нарожный), заставляет усомниться в предположении о переселении сюда только "ограниченного воинского контингента" (И.Н. Анфимов, Ю.В. Зеленский). Участие Ногая во внешнеполитических акциях Золотой Орды (события 1262 г.) определяет зоны расселения черных клобуков в регионе (Придарьялье и на восточном берегу Черного моря, в Восточном Приазовье). Погребения кочевников типа БIII (Г.А. Федоров-Давыдов) Цемдолинского могильника (Е.А. Армарчук, А.А. Малышев), украшения и предметы вооружения (Е.А. Армарчук, А.А. Малышев, А.В. Шишлов, и др.), документируют не только "тюркский этнокомпонент" в составе "смешанного населения", оставившего ряд могильников побережья. Ряд таких захоронений в курганах Восточного Приазовья (И.А. Дружинина, В.Н. Чхаидзе, Е.И. Нарожный), типичный характер предметов, характерных для кочевнических памятников южнорусских степей (В.А. Кореняко, А.Г. Атавин, Е.И. Нарожный, В.И. Плютов), заставляет считать, что вместе с черными клобуками, на Северный Кавказ были перемещены и группы кочевников из Южнорусских степей.

Дальтневосточный этнокомпонент. Находки в регионе наконечников копий с боковым крюком (М.В. Горелик, В.И. Басов, Е.И. Нарожный, М.И. Тихонов) и их изображения на статуях Верхней Кубани (Т.М. Минаева, Х.Х. Биджиев, Е.И. Нарожный), а также – находки поясных привесок в форме рыбок, брелки-нецке из Новопавловского могильника, детали поясной гарнитуры из-под Прочноокопской станицы, позволяют их сопоставлять с традиционными чжурчженьскими предметами (Е.И. Деревянко, Э.Д. Шавкунов). Чжурчженьские мотивы присутствуют в декоре изделий из Гашуг-Уста (М.Г. Крамаровский)."Чжурчженьские удила" встречены в захоронениях могильника "Джухта-2" на Ставрополье (А.Б. Белинский, Я.Б. Березин, А.А. Калмыков, З.В. Доде; Е.И. Нарожный, Н.А. Охонько). Бронзовые "рыбки"-привески из Северо-Западного Прикаспия (Е.И. Нарожный) имеют тождественные аналоги на Дальнем Востоке. Такие привески там использовались чжурчженьскими "гражданскими чиновниками", указывая на их социальный статус (Э.Д. Шавкунов). Все это позволяет предполагать о возможном участии чжурчженей в составе Чингизидских войск, вторгшихся на Северный Кавказ еще в 30-е годы ХIII века.

Южносибирский этнокомпонент. Возможное присутствие в составе Чингизидов представителей кочевого населения Южной Сибири, подтверждают находки поясной гарнитуры, из Пятигорья (Р.Р. Рудницкий), характерных для аскизской материальной культуры ХIII-ХIV вв. (Л.Р. и И.Л. Кызласовы); мы связывкем их с хакасским этнокомпонентом. Подчинение предков хакасов Чингизидам еще в 1207 и 1218 годах, т.е. - задолго до появления их на Северном Кавказе, датирует эти предметы, минимум, концом 30-х годов ХIII в., т.к. события 1222 года района Пятигорья не коснулись. Реальность предположения подтверждают и находки аскизских изделий на Верхнем Дону (Н.А. Тропин), а также – Средней и Нижней Волге (Г. Кочкина).

"Борганы" – тюркоязычные обитатели региона, известны по этнографическим и топонимическим данным с эпохи раннего средневековья. Название, вероятно, происходит от прозвища, распространенного у северокавказских соседей и означает: "кочующий, передвигающийся, бродячий" (Л.И. Лавров). Заманчиво сопоставлять их и с раннесредневековыми "бродниками" не только русских, но и европейских источников, название которых связывалось с преимущественным обитанием кочевников у бродов через Дон. Расширение источниковой базы позволило этот этноним считать производным от глагола "бродить" (И.О. Князький), указывающим не только на специфику хозяйственно-экономического существования последних, но и сближающих "бродников" Подонья с "борганами" Северного Кавказа.

Борганы фиксируются с раннего средневековья на Верхней Кубани, где с ними связывают каменные изваяния древнетюркского облика, т.н. "скальные захоронения". К концу эпохи "борганская" топонимика, вместе с "пещерными" ("скальными") захоронениями распространяется на Кавмиводах, с чем связывают почти полное "исчезновение" здесь аланского этнокомпонента (В.А. Кузнецов, Д.С. Коробов). В начале ХIII века, "скадьники" (датированы монетами Русудан 1227 г.), и соответствующая топонимия зафиксирована в Северной Осетии. В ХIII-ХIV вв.х "борганы" хорошо известны на территории Ингушетии и Чечни (М.М. Базоркин, В.Б. Виноградов, Р.А. Даутова, Х.М. Мамаев, Е.И. Нарожный), с равнины проникая и в горные ущелья до границ с Дагестаном. "Скальники" отсюда датируются от ХIV в. (Е.И. Нарожный), до (по находкам курительных трубок), ХVIII века (Л.П. Семенов). На равнине (Ингушетия) с золотоордынскими "борганами" связывают и мавзолей начала ХV века, "Борга-Каш" ("Могила Боргана" или "могила борганов"), находящемся на реке Сунжа – "Борагнис-Цкали" ("Борганская река") грузинских источников, а в ХVI в., в месте слияния Сунжи с Тереком появляется и "Брагунская деревня"- современные "Брагуны".

Таким образом, этнокультурный состав кочевого населения в регионе был гораздо пестрее, нежели это представлялось ранее, хотя их перечень далеко не исчерпывающе учитывает их. Оно, как и оседлое население городов и поселений стало непосредственным участником всех этнокультурных (взаимоваоздействующих) и этно-политических процессов в Золотой Орде, определивших дальнейший ход развития этого государства.

Глава 4 :"Северный Кавказ в период от "великой замятни" до конца ХV века", разбита на три параграфа. В первом параграфе рассматриваются особенности периода "великой замятни" и время правления Тохтамыша.

Учитывая все варианты объяснения комплекса причин, вызвавших период "великой замятни" (А.Ю. Якубовский, Б.Д. Греков; М.Г. Сафаргалиев; В.Л. Егоров и др.), наступивший после смерти Бирдибека (1359 г.), отмечается факт присутствия в регионе монетных находок эмиссий, практически всех золотоордынских ханов этого периода. Вместе с тем, подчеркивая очередность смены политических элит в Золотой Орде (20 ханов за 20 лет – В.Л. Егоров), мы обращаем внимание на то, что все они являлись людьми, не имевшими никакого отношения к династии, восходившей к линии Бату ("Аноним Искандера"). Особенности ситуации в северокавказских владениях Золотой Орды иллюстрирует анализ денежного обращения этого периода, на примере Маджар, исследованного Э.В. Ртвеладзе. Распространение монет с надчеканками, связываемыми с узурпацией власти "местными феодалами", постепенно приводившими округу города в самостоятельную "нумизматическую провинцию", а затем и к ее запустению (Э.В. Ртвеладзе), вторым примером подобной обособленности мы рассматриваем материалы с Нижнего Джулата. Восстановление фортификации на городище (И.М. Чеченов), во второй половине ХIV в. (Х.М. Мамаев, Е.И. Нарожный), сопровождалось возведением сырцовой стены с дополнительными деревянными конструкциями (Х.М. Мамаев, Е.И. Нарожный). Процесс заманчиво связывать с усилением местных феодальных владельцев. Аналогичная ситуация накануне "великой замятни" была выявлена Г.А. Федоровым-Давыдовым на городище у пос. Большая Тояба в Чувашии. Иные феодальные владения на Северном Кавказе, сложившиеся в период, предшествовавший "замятне", демонстрируют более поздние авторы - Шами и Йезди, упоминая "иль или область кайтагов", многочисленные "области" и "крепости" региона. С приходом к власти Тохтамыша, отмеченные владения, вероятно, были ему переподчинены.

Причины возникновения самостоятельных владений, трудноопределимы, хотя есть все основания для предположений.

Еще до начала "замятни", источники, "среди городской администрации" Золотой Орды упоминают значительное количество монгольских имен, "свидетельствовавших о начале перехода кочевой аристократии к городскому образу жизни" (Г.А. Федоров-Давыдов). Тот же процесс подтверждается сведениями ал-Омари, а также, археолого-антрополишическими исследованиями Л.Т. Яблонского и М.А. Балабановой. Бурные этномиксационные процессы, усиленные воздействующим влиянием исламизации приводят к значительному увеличению удельного веса не просто мусульман-горожан, но и новых социальных прослоек и групп населения, сложившихся в ходе исламизации. Источники называют в городах их "начальников", а также - "эмиров", "муфтиев", "суфиев", "шейхов", "кадиев" и т.д. (Г.А. Федоров-Давыдов). На эпитафии из Маджар упоминается "кадий (судья правоверных")" (Ю.Клапрот), что заставляет ставить и вопрос о возможном доминировании к этому времени, представителей новой социальной элиты, сформировавшейся уже не на основе "Великой Ясы" и монгольского права, а порожденной совершенно новыми процессами и явлениями в Золотой Орде. Несомненно, являясь "второстепенными" по значению, после монголов, представители таких элит могли играть заметно высокую роль в обществе, хотя "законность" их положения вызывает определенные сомнения. Усиление роли ислама в государственной жизни, активное расширение мусульманской элиты, особенно на местах, вероятно, приводило и к увеличению роли мусульманского права и судопроизводства, естественно, вытеснявшего старые, монгольские принципы системы организации и управления обществом, на новые. Преобладающая роль ислама, вероятно, должна была означать полное вытеснение или же - утрату опоры на "Великую Ясу". Подобные инновации, во многом иллюстрируют механизмы и пути изменений в этно-социальной структуре золотоордынских городов, включая и Северный Кавказ. А также – причины и механизм прихода к власти людей, не имевших (по "Анониму Искандера), не только законного, но и совсем никакого отношения к династии Бату и которые не только спровоцировали "замятню", но и захватывали власть на местах, способствуя появлению, фактически автономных "областей" и "владений".

В 1365-1366 годах, на политической арене появляется Абдаллах – первая марионетка Мамая, выпустившего и монеты, ходившие по Северному Кавказу. География их распространения в регионе (Е.А. Пахомов, Г.А. Федоров-Давыдов) подтверждает факт нахождения региона в сфере политико-экономического контроля Мамая, который контролировал территории "между Волгой, Доном, и на Северном Кавказе" (В.Л. Егоров). Характер взаимоотношений с северокавказскими обитателями этого периода иллюстрирует русская летопись, накануне Куликовской битвы описавшая приготовления Мамая. Тогда, Мамай "понаймовал рати Бессермены и Оурмены, Фрязи, Черкессы и Ясы, и Буртасы". Отождествление "бессерменов" и "оурменов", первых - с мусульманами-наемниками из Азербайджана, а вторых - из Армении (В.Л. Егоров), вряд ли реально. Скорее всего, "бессермены" – мусульмане, выходцы из Крыма; армяне и "фрязи" – отряды из итальянских торговых факторий Приазовья - Причерноморья. "Ясы" – аланы Причерноморья; черкесы – с территории Северо-Западного Кавказа (Е.И. Нарожный); "Буртасы" – обитатели Дона (Г.Е. Афанасьев; В.Л. Егоров). Их "найм", а не "призыв" в силу зависимого положения объясняют итальянские источники, рассказывающие о практике наемничества (для охраны факторий) небольших и, видимо, "моноэтничных" отрядов из числа "социев" и "казаков", выполнявших эту функцию за плату (С.П. Карпов). В основном, такие отряды составляли выходцы из Лигурии, хотя известны и "казаки-армяне", авасги, мингрелы, греки и т.д. Летописное перечисление наемников Мамая, возможно, упоминает отряды точно таких же "казаков" из округи Приазово-Причерноморских и крымских факторий, нанятых им за деньги.

После поражения Мамая на Куликовом поле, в Золотой Орде воцаряется Тохтамыш, сразу же попытавшийся восстановить былую мощь государства (А.Ю. Якубовский, Б.Д. Греков; М.Г. Сафаргалиев; В.Л. Егоров и др.). С ним связана и денежная реформа (Г.А. Федоров-Давыдов), приведшая к широкому хождению его именных монет на Северном Кавказе, часть которых чеканилась и в Дербенте. Предпринимается и ряд вторжений в Закавказье, где, осуществляется кратковременный выпуск его отдельных денежных эмиссий (В.П. Лебедев).

Однако, процесс политико-экономического возрождения Золотой Орды был прерван вторжением среднеазиатского эмира Тимура. Рассмотрение географии маршрутов его передвижения предпринимается во втором параграфе этой же главы.

В кавказоведении, проблема имеет свою собственную историографию. Отказавшись от грузинской (ХIХ в.) локализации части маршрута передвижений Тимура, были предложены иные версии. Весь этот маршрут движения Тимура, помещали, исключительно, на Северном Кавказе, с выходом их вглубь горных ущелий (Б.Д. Греков, А.Ю. Якубовский, Р.М. Магомедов, Г.Х. Ичалов, В.А. Кузнецов, Э.В. Ртвеладзе, И.М. Мизиев, А.Е. Криштопа, Х.А. Хизриев и М.К. Джиоев и др.). Картографирование этих маршрутов демонстрирует некоторую хаотичность таких перемещений (Х.А. Хизриев). Преимущественно горная "устремленность" Тимура в таких реконструкциях, явно противоречит утверждениям, расценивавшим эту зону Северного Кавказа, как никогда не входившую в состав Золотой Орды. Тем самым, объективно, походы Тимура превращаются в своего рода "союзнические" по отношению к Золотой Орде, что явно диссонирует с источниками. Не учитываются и мнения западных историков, значительную часть тимуровского похода, "уводившими" с территории Северного Кавказа в Грузию (Тильман Нагель и др.).

Солидаризируясь с В.Л. Егоровым, основную причину вторжения Тимура видящего в стремлении уничтожения экономической базы государства, попытаемся обосновать иную версию географии передвижений войск Тимура по золотоордынским владениям региона. Следуя описаниям Шами и Йезди, выделенных ими в отдельные "Рассказы …", первый отрезок вторжения был направлен на территорию от Дербента до Терско-Сулакского междуречья. Тогда Тимур доходит до "иля или области кайтагов". Территория этого иля находилась, как считается, близ дагестанских Тарок (район совр. Махачкалы). Разорению подверглись и золотоордынские бытовые памятники Терско-Сулакского междуречья (Г.Г. Гамзатов). Последующий маршрут исследователи "выводят" до современного г. Гудермеса в Чечне, где войска Тимура, якобы, переправляются через Сунжу и Терек. Но, дальнейший путь войск Тимура должен был определяться не столько целесообразностью, сколько – выбором маршрута уходившими от преследования золотоордынскими отрядами. Они, с территории Дагестана, вероятнее всего, уходят к Верхнему Джулату и спускаются вниз по реке до Нижнего Джулата. Это объясняет причины упоминаний персидскими авторами того факта, что, с Верхнего Терека, Тимур, направившись в "область Джулад", уже "во второй раз спускается" по течению Терека, по пути, вероятно, разгромив и Нижний Джулат. "Область Джулат" локализуется близ дельты Терека, где известно и обширное золотоордынское поселение (С.А. Голованова, Е.И. Нарожный), подстилавшее русские Терки 1588 года.

"Область Каурай" - район старого русла р. Куры на Ставрополье (В.Б. Виноградова и Э.В. Ртвеладзе). Отсюда, после попутного разгрома округи Маджара Мираншахом (Э.В. Ртвеладзе), через степи, Тимур выходит к дельте Волги, после переправы через которую, перед ним открывается путь в золотоордынское Поволжье. Пройдя его, войска Тимура выходят к границам с Русью. Оставляя в стороне вопрос: был ли Тимур на Руси или нет (А.И. Филошкин), новое появление Тимура, на этот раз, на Северо-Западном Кавказе мы рассматриваем с момента разорения им Таны-Азака и выхода в сторону Кубани. Учитывая предложение А.Е. Криштопы о необходимости раздельного рассмотрения движений обоза Тимура и его войск, полагаем, что основные его силы, от Азака до Нижней Кубани прошли за "7-8 дней", по участку транзитной дороги, изображенной на итальянских портуланах (И.В. Волков) и соединявшейся с "дорогой Запада" в Восточном Причерноморье. Поджог черкесами степи, на чем акцентируют внимание Шами и Йезди, вряд ли являлся кульминацией событий на этом отрезке. Называя в числе трудностей, вследствие поджога степи, бескормице, Шами и Йезди пишут и о переходах через реки, топи и болота, на фоне которых удивляет дальнейшее упоминание об итоговой, "богатой добыче" Тимура в этом походе. Опираясь на географию расположения итальянских поселков, факторий и якорных стоянок на Азовском побережье от Ейска до Тамани (А.Г. Еманов), т.е., там, где и располагались топи и болота (лиманы- ?), через которые пришлось пройти отрядам Тимура пока его обоз двигался в сторону Нижней Кубани; другие его отряды разоряли прибрежные (Приазовье), торговые фактории, с которыми и следует связывать источник "богатой добычи" Тимура.

Перейдя на левый берег Кубани (у "Афипс-кермена"), Тимур дает отдых войскам, дожидаясь возвращения отставших отрядов. Дальнейший путь передвижений Тимура мы "направляем" не вглубь горных ущелий Центрального Кавказа (как принято считать), а "уводим" (на основе сведений А. Самарканди), на черноморское побережье, в сторону современной Абхазии. Маршрут вдоль Черного моря был не случайным: здесь проходил сухопутный отрезок уже упоминавшейся "дороги Запада", вдоль которой, на прибрежной полосе находилась достаточно густая сеть итальянских факторий (Э. Челеби, А.Г. Еманов и др.). Вблизи современного Сочи следует локализовать "области" и "крепости", включая и владения "правителей асов" - "Буракана и Буриберди", обитавших где-то у "горы Эльбрус", к которой Тимур и повернул после отдыха на левобережье Нижней Кубани. В пределах этих владений находилось и "неверных знамя, мир завоевывающее". Это уточнение – еще один аргумент в пользу возможной локализацию здесь, на р. Мзымта у ее впадения в Черное море. а не на Нижнем Архызе, центра "Аланской епархии". "Аланские погребения" ХIV-ХV вв. у храма в пос. Лоо и на могильнике "Южные культуры" указывают на примерную зону обитания "асов" периода похода Тимура. Этимология тюркских по происхождению (Э.В. Ртвеладзе) имен "правителей асов", позволяет Бкриберди и Буракана, воспринимать не только как тюрок Золотой Орды, но и как тюркизованных аланов Причерноморья. Процесс подобной тюркизации местного населения демонстрируют погребальные памятники – курганные могильник Лобанова щель (И.И. Марченко, А.В. Пьянков, Б.А. Раев, Е.В. Козюменко), находящийся между Анапой и Новороссийском. А также - Цемдолинский могильник в Цемесской бухте Новороссийска (Е.А. Армарчук, А.А. Малышев) и – могильник Молоканова щель под Геленджиком (А.В. Дмитриев, Е.И. Нарожный), хотя существуют здесь и другие, неопубликованные некрополи.

Вернувшись к обозу, Тимур направляется против "крепостей Кулу и Тауса" и "племени иркувун". М. Броссе, и В.Б. Пфаф, "иркувунов" с их "крепостями" относили к "грузинским племенам". Н.Я. Марр, а затем и Х.А. Хизриев, в "иркувунах", или "эркувунах" источников видели монгольское обозначение христиан вообще. Археологические разведки между Туапсе и Сочи (Н.В. Анфимов; Ю.Н. Воронов; В.Б. Ковалевская и др.) выявили не менее "11 средневековых крепостей" с мощной фортификацией, хотя, предварительно, отнесенных к раннему средневековью (Ю.Н. Воронов). Определенные представления о них дают материалы раскопок аналогичных укреплений крепости Мамай-Кала и, в особенности, крепости у устья р. Годлик (окрестности Сочи). Последнее укрепление демонстрирует важность места ее нахождения, т.к. крепость прикрывала стратегический перевал в сторону Абхазии. Построенная еще в хазарское время на труднодоступном мысу, она активно функционирует и в ХIV-ХV вв., возможно, в качестве одного из генуэзских или венецианских форпостов (В.Б. Овчиникова). Крепость на Годлике, вместе с укреплением Мамай-Кала (на картах - "пристань Куба"- А.Г. Еманов), заманчиво сопоставлять с одними из "крепостей Кулу или Тауса".

Крепость "Балкан" у которой Тимур появляется после разгрома укреплений Кулу и Тауса, вряд ли справедливо локализовать в Верхней Балкарии, видя в ее названии чуть ли не одно из самых первых упоминаний источниками этнонима "балкарец" (Л.И. Лавров, И.М. Мизиев и др.). Согласно И. Гюльденштедту, близкое "Балкану" и характерное для лексикона черкесов название, употреблялось ими при обозначении средневековых предков басиан Закавказья. После разгрома басианов, дальнейший путь войск эмира лежал в"область Капчигай" и далее, к "области Абасе". И в этих случаях (при неясности с локализацией "Капчигая", обычно помещаемого в Дагестане), "область Абаса", вряд ли может быть определена в верховьях р. Кумы (Э.В. Ртвеладзе). Довольно позднее появление здесь предков абазинов заставляет предпочтение отдавать идентификации "Абасы" с средневековым названием Абхазии. (И. Гюльденштедт, Е.П. Алексеева и др.). Переход из "Абасы" в "область Бещдаг", как считается, указывает на район Пятиорья (Э.В. Ртвеладзе и др.). Но, в переводах источника есть варианты разночтения данного топонима, который переводится и как "Бестан" и "Бешкент", что заметно отличается от топонима "Бишдаг". Интересно, что "Бешкент" упомянут и армянскими авторами ХIII в. где-то на территории современного Азербвйджана (?), на пути в сторону Дербента (Л.Х. Тер-Мкртчян). Не меньший интерес вызывает и проблема локализации "области Симсим", соотнесенной сначала Э.В. Ртвеладзе с Ичкерией (Юго-Восточной Чечней); Х.А. Хизриев "распространяет" ее пределы на всю, недавнюю Чечено-Ингушетию. Название "Симсима" есть и в волшебных сказках цикла "1001 ночи", которое может восприниматься и как более ранний (по времени) эквивалент европейскому варианту названий "стран Гога и Магога", обычно, происхождением связываемых с еще более ранней, арабской традицией, рассказов о "странах Яджуджа и Маджуджа". Но и они опираются на еще более ранние "Библейские пророчества" и калькированными на них, "Великими деяниями Александра Великого" - Македонского (Дж. Райт). Общим для всех вариантов названий легендарных "областей" является то, что в ней обитали "ужасные племена", которые здесь "запер и обнес каменной стеной" А. Македонский. Они же, "в Судный день должны будут уничтожить все человечество". К ХIII веку, картографы Европы помещают искомые "страны" не только в Азии, но и вблизи Дербента, откуда М. Парижский "выводил" и Чингизидское нашествие (Дж. Райт). Заманчиво предположить: Шами и Йезди вводят отдельный рассказ о "стране Симсим", исходя не только из традиционного соседства этой "страны" с Дербентом, но и для большего эффекта. Разгромив "Симсим", Тимур выполнил некую "историческую миссию", оказавшуюся не по силам даже А. Македонскому: великий полководец сумел только "запереть ужасные племена в горах", оградив их от человечества стеной; Тимур же эту "страну" разгромил.

Дальнейшее повествование Шами и Йезди снова касается территории Дагестана и трудно понять, идет ли здесь речь о новом, т.е., втором его походе, либо же - это рассказ, "оторванный" от описания похода на "иль кайтагов".

При всей, очевидной и вполне понятной (для средневекового читателя), протяженности маршрута передвижений Тимура от Таны-Азака и вдоль восточного берега Черного моря, складывается впечатление о некоторой неуверенности Шами и Йезди в конкретной локализации ими упоминаемых "стран" и "крепостей", что, вероятно, и побудило их разбить все повествование на отдельные "Рассказы …".

Последний, третий параграф главы посвящен рассмотрению проблемы: "Северный Кавказ в ХV столетии". Период, наступивший после погромов Тимура, в письменных источниках освещен слабо. Известно, что Тохтамыш находился в Крыму, а затем – на территории Среднего Поволжья. Основные территории государства контролируются Тимур-Кутлугом (А.Г. Мухамадиев), власть которого, вероятно, распространялась и на весь Северный Кавказ. В конце ХIV - начале ХV века заметным становится некоторое оживление жизни на Маджаре, выразившееся, даже, в попытках выпуска своей монеты (Э.В. Ртвеладзе). Оживляется и деятельность католических миссионеров. Наиболее известными миссиями становятся "Chomek" ("Кумук"), "Tumen" ("Тюмень") и "Tarci" ("Тарки") (Ж. Ришар), до 1392 года входившими в "епископство Каспийских гор" ("брат Журден"). Их существование документирует относительную активность жизни в Тарках, и на Нижнем Тереке ("в Тюмени") в посттимуровское время.

Со смертью Тимур-Кутлуги, "фактическим правителем государства становится Идегей (Едигей)" (М.Г. Сафаргалиев; А.Г. Мухамадиев), хотя и он не являлся прямым правопреемником "по ханской крови" и "не мог претендовать на трон. Но, как эмир крупного племени, способного выставить до 200 тыс. воинов, твердо держал власть в своих руках" (А.Г. Мухамадиев). "Он водвергал в султанство кого хотел и смещал с него, когда хотел" (Арабшах). На этом фоне особое значение приобретает и свидетельство ногайской версии "Песни об Едигее, о частых перекочевках предков ногайцев "у подошвы Главного Кавказского хребта" (Н. Семенов).

В 1400 году ханом стал ставленник Едигея – Шадибек (1400-1407 гг.), длительное время контролировавший и политические процессы на Северном Кавказе. Правление ознаменовалось началом денежно-весовой реформы (М.Г. Сафаргалией; А.Г. Мухамадиев), в рамках которой происходит выпуск его монет в Хаджи-Тархане, Кафе, Азаке и на Северном Кавказе – в г. Дербенте, а также – в Баку и Хорезме (А.К.Марков). Эмиссии этих монет датированы 811, 813 и 815 г.х. (А.К. Марков; А.Ю. Якубовский). В результате политических усобиц, "Шадибек вынужден был бежать в Дербент, где нашел убежище у дербентского эмира – Шейха Ибрагима", пребывая у которого "он продолжал считать себя законным государем Золотой Орды, когда там был другой хан. Здесь, в Дербенте, наверное, он и умер" (А.Ю. Якубовский).

Подконтрольность региона Едигею, а затем и Шадибеку заставляет вернуться и к проблеме этнокультурной атрибуции мавзолея Борга-Каш (территория Ингушетии). Известный с ХVIII в., мавзолей, планиграфически (И.П. Щеблыкин; Л.П. Семенов), тождествен мавзолеям Маджара (Е.И. Нарожный). Трехстрочная, арабская надпись над входом во внутреннее пространство: "808 г.х.", т.е. - 1405-1406 гг., "Бек-Султан, сын Худайнада". "Да будет постройка свободна от (всего) дурного" (Л.И. Лавров), датирует его временем, совпадающим с последними годами правления Шадибека. С этнокультурной точки зрения памятник связывается с "борганами" Северного Кавказа, или же – предками ногайцев (Л.И. Лавров; В.Б. Виноградов; Р.Х. Керейтов; Е.И. Нарожный), хотя предпринимаются и попытки обоснования "ингушского происхождения" "Бек-Султана, сыга Худайнада" (Н.Д. Кодзоев). Вероятно, Бек-Султан, как и его отец – Худайнад являлись предводителями борганских подразделений в составе кочевых орд, контролировавшихся Шадибеком. После смерти Шадибека, судя по находкам монет от имени Пулада, битых в Хаджи-Тархане (Е.И. Нарожный, Д.Ю. Чахкиев), регион продолжает оставаться в орбите контроля поволжских ханов. Монеты "Ас-Султан … хана …" (Е.А. Пахомов; Ф.Б. Нарожная), встречаемые на Северном Кавказе заманчиво соотносить с эмиссиями Гияс-ад-Дина (1422-1425 гг.), впоследствии ставшего основателем Казанского ханства (А.Г. Мухамадиев). Следом идут монеты (Северо-Западный Прикаспий, Ставрополье и Северо-Западный Кавказ) от имени Мустафы хана бен Гияс-ад-Дина (1420-1430 гг.), Хаджи-Тарханского выпуска (В.Б. Виноградов, В.А. Петренко, В.А. Мялковский; Е.А. Пахомов; Г.А. Федоров-Давыдов; Ф.Б. Нарожная; Е.И. Нарожный и др.). Гияс ад-Дин и Мустафа, вместе с другими Казанскими феодалами (Деулет-Бирди и Хаджи-Гирей) ныне оцениваются как поволжские ханы, последовательно представлявшие и отстаивавшие интересы оседлых центров и "предпринимавших шаги, направленные, как против посягательств кочевых феодалов, так и против вмешательства" османского султана (А.Г. Мухамадиев). Допустимо предполагать, что именно по этим причинам Северный Кавказ находился в системе контроля и влияния этой группировки, стремившейся сохранить еще теплившуюся жизнь в прежних оседлых центрах (Нижний и Верхний Терек, округа Маджар, Северо-Западный Кавказ).


загрузка...