Феномен детства в творчестве русских символистов (Ф. Сологуб, З. Гиппиус, К. Бальмонт) (21.09.2009)

Автор: Дворяшина Нина Алексеевна

Называя себя «сыном больного века», Ф. Сологуб воспринимал современность как период «упадка бытовой жизни», «болезни общества», по его словам, «быт в такие эпохи становится кошмарным». Наблюдения над материалом действительности приводили художника к выводам и более общего характера: жизнь вообще – «страшный сон», «плен», «паутина», «стена», «сатанинский котел», «тюрьма», «темница». Эти и подобные образы-символы постоянно варьировались в творчестве писателя. Его собственные переживания перекликались с суждениями любимого им философа А. Шопенгауэра, утверждавшего, что жизнь – это «нечто такое, чему бы в сущности не следовало быть…». Подобный мотив развернут в рассказе Ф. Сологуба «Поцелуй нерожденного».

Внимание писателя привлек, прежде всего, ребенок-мученик, ребенок-жертва. С редким ожесточением жизнь – «бабища дебелая» – преследует малых мира сего. От рождения обречены они на погибель. Именно трагическая судьба ребенка в мире позволила Ф. Сологубу передать онтологическое неблагополучие, то, что А. Блок называл «чудовищное жизни».

Однако сколь бы впечатляющими ни были в произведениях Ф.Сологуба мотивы, выражающие предпочтение смерти перед жизнью, они не могут затмить страстного чувства увлеченности писателя разгадкой тайны бытия. Не случайно в его изображении детской гибели всегда есть нечто абсолютно несправедливое, противоестественное. Детская смерть для писателя всегда трагедия. Постижение истоков и смысла конфликта ребенка с окружающим миром, который в изображении Ф. Сологуба приобретал нередко трагедийные очертания, позволяло художнику вписать «детскую» тему в «общий чертеж вселенской жизни».

Глубокие переживания детских страданий приводили писателя к самому мучительному вопросу человеческого сознания и совести: «Действует ли в этом мире Промысел Божий?». Напряженные раздумья об этом легли в основу содержания целого ряда произведений, определили остроту их проблематики. Дети у Ф. Сологуба не просто лишены своих ангелов-хранителей и оставлены Богом. Писатель идет еще дальше: он готов бросить упрек в том, что Господь прощает зло, обрекающее невинных малюток на заклание. Характерна в этом смысле концепция рассказа «Баранчик», где дитя предстает как символ жертвы, которую принимает и с которой примиряется Вседержитель. «Карамазовские» вопросы мучили Ф. Сологуба до конца дней. Не раз он и его герои были на грани, говоря словами Р.В. Иванова-Разумника, «совершенного разрыва с Богом», на грани «признания человеческой жизни дьяволовым водевилем». Писателю временами казалось, что пророчества Апокалипсиса о приходе зверя – Антихриста – к живущим на земле людям начали осуществляться. При этом Ф.Сологуб более всего опасался, что звериный лик уничтожит ребенка, этот, по его мнению, едва ли не единственный «родник великих надежд и возможностей».

Но было бы неоправданным видеть в бесстрашном сологубовском обращении к Вседержителю столь характерный для многих его современников мотив отрицания Бога. Как бы ни бился писатель в тисках противоречий, образ Христа, пусть «непонятный», «непостижимый», всегда стоял перед ним. «Но я и в бунте был покорен твоим веленьям, вечный Бог», – признавался он незадолго до своей смерти.

Именно приходу Антихриста и его воцарению больше всего противился писатель, вновь и вновь ища спасения в Слове Божьем. Не случайно его излюбленными жанрами стали жанры святочного и пасхального рассказов. К сюжетам, связанным с основными христианскими праздниками – Рождеством Христовым и Пасхой, – он обратился в рассказах «Путь в Эммаус», «Красногубая гостья», «Белая мама» и др. Они оказались близки писателю с содержательной точки зрения, так как борьба дьявольского и божественного – доминантная проблема в его творчестве. Ф. Сологуб проводит своих героев через искушение сомнением в Боге, утрату веры в смысл жизни, душевное одиночество, холод сердца, забывшего о любви, когда, казалось бы, побеждает дьявольское начало. Но финалы сологубовских произведений выдержаны в «святочном» духе: герои возвращаются к «многокрасочной прелести жизни», ее радостям, дару любви к миру и его Творцу. Причем, возвращение совершается благодаря непременному участию ребенка. Христос и дети в святочных и пасхальных рассказах Ф. Сологуба даруют душам измученных, усталых людей «ликующую радость» счастья. Их омраченный путь завершается обретением в «своем Эммаусе» высшей веры. В художественной ткани сологубовских рассказов, как в фокусе, сходятся основные аспекты постижения феномена детства писателем. Здесь и тема детских страданий от «черной мамы» - жизни, и конкретный тип героя со своим индивидуальным обликом, и многозначный символ.

Осмысливая феномен детства в творчестве Ф. Сологуба нельзя не отметить созвучие его взглядов в оценке детства суждениям Ф.М. Достоевского, что обнаруживается в целом ряде положений, которые подробно рассматриваются в работе.

В § 3 «Ф. Сологуб о трагизме вхождения детей в земное бытие (реальное и идеальное в художественном образе детства)» на основе анализа произведений писателя исследуются методологические особенности его творчества, выявляется природа сложной взаимосвязи символических и реалистических образов и мотивов, что во многом характеризует черты поэтики писателя.

Интерес к «реальной правде жизни» не был лишь частной приметой творческой манеры писателя. Здесь проявилась стержневая особенность его миропонимания и эстетики. Об этом свидетельствуют и прямые заявления Ф. Сологуба, утверждавшего, что «наиболее законной формой символического искусства является реализм». В этом парадоксальном переплетении лишь на первый взгляд несовместимых крайностей кроется разгадка ключевых особенностей творческой индивидуальности писателя. Жизненные токи воспринимались им с необыкновенной отзывчивостью, отражаясь не только в тематике произведений, но и в выборе средств художественной изобразительности, в формировании и развитии языка и стиля писателя. С особенной рельефностью эволюция признания художником-символистом власти жизни, земных законов бытия запечатлелась в движении его мысли о детстве.

С избранной точки зрения в параграфе рассматривается характерная для сюжетов многих произведений Ф. Сологуба оппозиция: дети – взрослые. Насилие взрослых над детьми, показанное в его рассказах, вовсе не является продуктом деформированной психики писателя, в чем пытались убедить читателей некоторые критики. Оно представлено подчёркнуто реальным. Ф. Сологуб нередко изображает дитя на грани гибели, в состоянии постепенно помрачающегося сознания, наступающего безумия – т.е. всего того, что находится в сфере ведения психофизиологии и психопатологии. Писатель блестяще владел мастерством психоанализа, добиваясь, по его собственному признанию, «колоссальных и удивительных результатов». Они достигались благодаря использованию излюбленных им художественных приемов. К ним относится введение сквозных повторяющихся образов, особую роль при этом играет прием градации – усиливающегося повторения образа с постепенным расширением его смысла, отчего напряженность повествования нарастает всё больше и больше – словно до предела натягивается «пружина» детского страдания. В рассказе «Червяк» злобная угроза взрослого человека, проникая в самые сокровенные глубины сознания ребенка, разрастается от случайно прозвучавшего мотива до всеобъемлющего символа, вбирающего в себя жизненное содержание широчайшего диапазона – от реальной болезни ребенка, в конце концов пожирающей его, до символа людской жестокости, зла, царящих в мире. В итоге, в содержании произведения сквозь конкретно-бытовой рельеф начинает просвечивать метафизический план, переключающий проблемы социального зла в проблему зла мирового.

Во власти таинственных мистических сил находится большинство героев-детей Ф.Сологуба. Принимая на себя тяжесть многозначного смысла, центральные образы рассказов о детских кошмарах «обставлены» еще и подробным описанием душевного состояния героя, его внешнего облика. Действуя подобно профессиональному психологу, писатель исследовал невероятно сложный рисунок души маленького человека, передавая трагизм смертного удела ребенка, обнажая тем самым трагическое состояние современной ему эпохи.

Но представление о сологубовском образе детства, основанное на мотиве жертвенности и безысходного страдания, было бы явно не полным. Юный герой в произведениях Ф. Сологуба наделяется и иными качествами. Он нередко предстает перед читателем в роли не беспомощной жертвы, но убежденного борца. При этом он отстаивает не личное благополучие, а принимает на себя миссию защитника требований нравственного закона. В произведениях, созданных накануне 1917 года, его дети лишь по видимости слабы и беззащитны, в своей глубинной сущности они являются носителями мощной энергии созидания. Дитя у Ф.Сологуба – жертва и искупитель бездны человеческих пороков и «серафим» (огненный ангел), очищающий жизненное пространство и людскую будущность.

В главе 3 «Мир детства в художественном сознании З.Н. Гиппиус: хаос эпохи и космос ребёнка» выявляется своеобразие художественного воплощения феномена детства З.Н.Гиппиус через осмысление ею ключевых проблем кризисной эпохи.

В § 1 «Феномен детства в контексте мировоззренческих и эстетических принципов З.Н. Гиппиус» раскрываются сущностные черты представлений З.Гиппиус о детстве, органически связанные с системой ее убеждений и с общими установками символистов, а также выявляются характерные особенности поэтики «детских» произведений писательницы.

Образы детей как центральные или существенно значимые выведены более чем в сорока произведениях её малой прозы. В них мы обнаруживаем своеобразный возрастной (или поколенческий) срез детства. Каждый из детей наделен своими индивидуальными чертами, имеет своё имя.

Блестяще «истолковывая» ребёнка, З. Гиппиус использовала формы повествования как от лица рассказчика, взрослого, отражающего взгляд на ребёнка со стороны, «извне», так и от самого маленького героя – «исповедальный психологизм» (Е. Эткинд),– доверяясь тем самым его детскому восприятию, что позволяло ей в максимальной степени погрузиться во внутренний мир дитя.

В общественном сознании начала XX века необычайно актуализировалась проблема соотношения рационального и иррационального, явления и его тайной сущности. Для З. Гиппиус было очевидным, что мир не «прочитывается» только через правду факта, его вещественное выражение. В идеалистическом миросозерцании она видела силу, способную определить истинный путь творчества. Ставя под сомнение «общепринятые истины», З. Гиппиус показывала их несостоятельность прежде всего в мире детства, убеждая читателя в том, что именно ребёнок является их противником. Он для неё так же свободен в восприятии мира как подлинный творец. Более того, подобно художнику-символисту, в процессе постижения мира ребёнок поступает как мифотворец, ибо, будучи по самой своей сути причастным к изначальным тайнам бытия, обладает уникальной способностью их постижения в образно-мифологических формах.

З.Гиппиус привлекала детская способность видеть и постигать то, что находится за пределами опыта. Она стремилась обнаружить в ребёнке прежде всего дар художника, творца, считая это качество высшим проявлением личностной состоятельности человека («Кабан»). С точки зрения З. Гиппиус, взрослый человек смотрит на мир как «реалист», подчиняясь его «вещественной основе», ребёнок же как поэт-символист пересоздаёт её.

З.Гиппиус роднило с ее соратниками представление о детском сознании как подлинно свободном, творческом, лишённом, в отличие от взрослых, зашоренности и ограниченности здравого смысла. Феномен детства в творчестве З.Гиппиус есть отражение поисков идеала не только для творческой личности, но и в человеческой жизни вообще.

В § 2 «Поэзия религиозных переживаний в «детских» рассказах З.Н. Гиппиус» рассматривается одна из тенденций в развитии русской литературы рубежа XIX-XX веков, связанная с творческими исканиями русских символистов, – стремление к постижению сущностных религиозно-философских проблем современности. В религиозной направленности символизма увидела З. Гиппиус ту спасительную «ниточку», за которую следует ухватиться, чтобы избежать «всеобщей исторической гибели», ибо, считала она, «единственная человеческая высшая сила – это сила религиозная». Ключевым вопросом, ставшим основанием для мировоззренческих колебаний писательницы, был вопрос о путях гармонического соединения двух необходимых условий человеческого существования – жизни и религии. По ее мнению, только дети обладают способностью их целостного восприятия, ибо несут в себе главное – доверие к Богу, чувство живой любви к Нему. В возвращении к «детскому» гармоническому единству всего сущего, в искренности и чистоте детской веры для нее открывалась возможность обретения взрослым человеком утраченного, виделся путь преодоления духовной и душевной дисгармонии (рассказ «В Четверг»).

В «детских» рассказах З. Гиппиус, в отличие от произведений Ф. Сологуба, мир освещен светом веры. Ее маленькие герои никогда не ответят на вопрос о Боге так, как это сделал мальчик Ваня из сологубовского рассказа «Жало смерти»: «А Бога нет. А и есть, – нужен ты ему очень…». У З. Гиппиус ребенок нужен Богу и Бог нужен ребенку. Об этом свидетельствуют рассказы «В Четверг, «Ниниш», «Чудеса», «Дочки», «Николово пожаленье» и др.

Устойчивое внимание З. Гиппиус к религиозным вопросам, вообще к духовным проблемам современности, их осмысление через призму мира детства отражается в самом стиле писательницы, существенной составляющей которого является использование образов и мотивов христианской православной культуры: здесь и отсылки к текстам Священного писания с их прямым цитированием, и приуроченность сюжетов к православному календарю, и опора на основополагающие принципы христианской этики в оценке поведения героев, и введение ключевых христианских понятий.

Детская душа в изображении З. Гиппиус есть выражение Христовой Любви к людям, воплощение мира и согласия. Отклоняясь от истинного пути, определяемого этими ценностными идеалами, человек вступает на путь гибельный. Ребенок, несущий в себе живое чувство Бога, был для З.Гиппиус идеалом искомой гармонии жизни и религии.

В § 3 «Дитя – критерий состоятельности человеческой личности в прозе З. Гиппиус (преодоление «болезни ницшеанства»)» рассматривается одна из ключевых проблем эпохи Серебряного века – проблема личности. В процессе ее осмысления художники-символисты обращались, в частности, к идеям Ф.Ницше, принимая их или полемизируя с ними. Своя точка зрения на идеи «философа неприятных истин» была и у З. Гиппиус. В полной мере «отклик» писательницы на идеи Ф. Ницше обнаруживается в рассказе «На веревках», герой которого, претендуя на замену религиозного пафоса естественно-научным, предстает как духовный преемник идей философа. Сюжет рассказа З. Гиппиус – своеобразная проверка жизненных принципов, которые он отстаивает. Их последствия чудовищны. Доской, на которой с упоением качаются молодые люди, увлечённые гордыней собственной «титанности», забывшие о других, убит ребенок – маленькая девочка. Преобладание в описании дитя деталей голубого цвета, с его символикой небесных сфер, на котором автор фиксирует внимание читателя, позволяет говорить о покушении на святое, божественное.

Трагическая гибель ребёнка красноречивее любых философских выкладок дает ответ на вопрос об отношении З. Гиппиус к такому пониманию ницшевской идеи личности, в котором отсутствуют любовь к другим, «бескорыстный религиозный подвиг» (Д.С. Мережковский). Вслед за Ф.М. Достоевским З. Гиппиус была убеждена в том, что невозможно «искупить» никакой идеей «высшей гармонии» «слезинку ребенка», загубленную детскую жизнь.

З. Гиппиус видела в человеческой личности абсолютную ценность и была уверена, что есть только одна сила, способная победить в людях эгоизм и признать безусловное значение другого, – это Любовь. Чудо постижения высшего смысла любви, ее метафизики даровано у неё ребенку, обладающему способностью понимания сложных вопросов человеческой жизни, поэтому самым надежным способом испытания подлинности чувства оставалось для З. Гиппиус соотнесение его с миром детства.

§ 4 «Дитя как образ обещанного искупления». Сюжеты большинства «детских» рассказов З. Гиппиус построены на антитезе, в основе которой – противопоставление двух миров, двух мирочувствований и мироотношений: детского и взрослого. Во взрослом «сообществе», нарисованном З. Гиппиус, по отношению к детям отсутствуют явное зло, жестокость; ею снят свойственный Ф. Сологубу мотив жертвенности и безысходности детских страданий. Но было бы неверно считать, что острота конфликта детей и взрослых в творчестве З. Гиппиус, особенно в сравнении с произведениями современников, сглажена. Это противопоставление осмыслено ею в несколько иных координатах, с точки зрения ценностной сущности детства как идеала, отказ от которого губителен для образа Божия в человеке.

Многие из взрослых героев рассказов З. Гиппиус оказываются неспособными увидеть в маленьком существе человека, они лишены уважительного отношения к ребенку, отказывают ему в способности думать и понимать. Сердечности и доверчивости, с которыми «миниатюрные люди» постигают мир, З. Гиппиус противопоставляет шутовство и насмешливую снисходительность взрослых, в самоуверенности своей полагающих, что они – обладатели только им доступной истины. Жизнь «больших» в изображении писательницы проигрывает детской как ненастоящая – настоящей.

Считая детство воплощением нравственности в ее самом высоком и искреннем проявлении, З. Гиппиус исходила из евангельского учения о нем. Не случайно своему рассказу «Совесть» она предпослала эпиграф «Будьте просты как дети. Евангелие». З. Гиппиус была убеждена: дети не только не стоят ниже взрослых по своему духовному и нравственному развитию, но, напротив, ближе к идеалу, чем взрослые, ибо они пока еще не утратили и не растеряли нравственного здоровья. В названии рассказа «Совесть» писательницей сделан акцент на главном качестве человеческой души, ее нравственном чувстве. С точки зрения З. Гиппиус, ребенок не просто наделен «инстинктом сообразовать себя самого с моральными законами» (И. Кант), он у него высшего порядка.

В восприятии детства как феномена нравственного сознания З. Гиппиус шла вслед за Ф.М. Достоевским, призывавшим: «Вспомните тоже, что лишь для детей и для их золотых головок Спаситель наш обещал нам “Сократить времена и сроки”. Ради них сократится мучение перерождения человеческого общества в совершеннейшее». Близкими оказались для З. Гиппиус и другие взгляды и представления Ф.М. Достоевского о детях и детстве. Так, Г. Померанц, осмысливая детские образы ее великого предшественника, справедливо заметил: «Он верит в детей не потому, что они ангелы (бывают и бесенятами), но потому, что они еще ни в чем не отвердели, не застыли, не приобрели законченной формы. Они могут быть порывами злее взрослых, но больше взрослых могут быть повернуты к добру». У З. Гиппиус ребенок также всегда душевно более подвижен, чем взрослый. На это свойство детской души писательница обращала внимание неоднократно. О нём повествуется и в одном из её рассказов уже эмигрантского периода – «Голубые глаза» (1934 г.). Взгляд девочки-героини тревожит совесть, он – «зрячий», проникающий в человека и не позволяющий ему солгать, схитрить. В героине рассказа обнаруживается та глубина проникновения в сложные вопросы бытия, перед которыми оказываются беспомощными взрослые. Она напоминает об основах чистой жизни отошедшим от них.

В творческом сознании художницы мир детства, являясь выражением ценностной сущности христианства, определяет смысл бытия человека и критерии его нравственного сознания, давая тем самым надежду на обещанное искупление.

В главе IV «Сакральные и профанные значения уз «мать и дитя» в художественном мире З.Н. Гиппиус» феномен детства в осмыслении писательницы анализируется через многоаспектно представленный в ее творчестве мотив «мать и дитя». Проблема материнства и детства составила одну из доминант художественного творчества З.Гиппиус. В редких случаях в ее произведениях отсутствует образ матери. В судьбах ее героев мать всегда значимое, жизнеопределяющее лицо.

В § 1 «Феномен материнства как воплощение женственности в творческом сознании З.Н. Гиппиус» выявляются причины неизменного интереса и постоянного внимания З.Гиппиус к указанной проблеме и оценка ее с позиций всегда вызывавшего живой отклик писательницы «женского вопроса». Здесь мы обнаруживаем и отражение глубоких «жизненных переживаний и потребностей», и «биографический знак», и «реальность материнского сознания» во всей полноте его проявления, и отклик на современное состояние жизни –желание изменить несовершенство человеческих отношений. Интерес З. Гиппиус к материнско-детской проблеме можно воспринимать как вполне закономерное явление ещё и потому, что он – в традициях отечественной словесности, к которым она всегда была внимательна. При этом она не останавливалась перед полемикой со своими предшественниками. Своеобразным творческим откликом на известное некрасовское стихотворение «Внимая ужасам войны» можно считать рассказ З. Гиппиус «Сердце, отдохни». При всем понимании писательницей справедливости некрасовских строк о муках «бедных матерей», ею, в собственно символистском духе, акцент делается на утверждении других начал. Некрасовская мать убита горем, она вне жизни: «не поднять плакучей иве своих поникнувших ветвей»; мать у Гиппиус живет, уповая на воскресение, тем самым побеждает смерть, утверждает Свет Жизни. В изображении З. Гиппиус только женщина, в высшей степени обладающая качеством материнства, может обрести способность проникновения в божественную тайну бытия, тайну рождения и смерти.

Материнское предназначение женщины, по убеждению З. Гиппиус, составляет её высшую суть и главную ценность, а счастливое сочетание женского и материнского есть то «вечно прекрасное» качество, которое способно обеспечить бессмертие человека. Понимание этого было трагически важно и для нее самой как человека, и для определения вектора ее художнических символистских исканий.

В § 2 «Драматизм обыденного и апокалиптичность бытийного в конфликте «мать и дитя» и узах «мать и дитя» в малой прозе З. Гиппиус» рассматривается бытовое и бытийное детской жизни в её сложных преломлениях в зависимости от материнской «модели».

Индивидуально-личностное начало – «человеческий талант», – по убеждению З. Гиппиус, в первую очередь, должно проявляться в женщине-матери, для которой особенно необходима способность чувствовать «внутренний трепет жизни». Многие из её героинь-матерей обделены этим качеством, и это «оскудение творческого начала в человечестве, падение человеческой талантливости» воспринималось ею как тревожный симптом современного состояния мира.

?????$?????o?Ё

0их. Такое отчуждение матери и дитя, разрастающееся до озлобленного противостояния, исследовано «художником-аналитиком» в рассказе «Месть». Свою героиню, не одухотворенную ни материнской любовью, ни творческим отношением к жизни, З. Гиппиус лишает имени. Она явлена не в индивидуальном образе, а как тип матери – жены – женщины, забывшей о высших и подлинных жизненных ценностях, променявшей душевное спокойствие, любовь сына на получение пустых и никчемных удовольствий.

Совокупность используемых З. Гиппиус приемов повествования способствует пониманию определённого символистского акцента: эгоцентризм женщины соположен разбуженному ею эгоцентризму ребёнка. В логике развития образа ребенка месть – «отплата злом на зло, обида за обиду» (В.И. Даль). Зло в ребенке – не его суть, а анормальность, и если оно есть, то проявляется как продукт деятельности взрослых, защитная реакция на их поступки.

З. Гиппиус акцентирует внимание на изначально идеальной, ангельской сути детской души. Не случайно её обиженное дитя устремлено в своих помыслах к небу: «И был бы я на небе в виде ангела. Что же мне ещё нужно?» Эта устремлённость к Божественному открывается в детях, по мысли писателя, лишь любящему материнскому взору и не видима для равнодушных. З.Гиппиус в конце произведения не снимает драматизма обыденного в отношениях родных людей, она лишь указывает возможный путь к их духовному просветлению.


загрузка...