Институциональные основы становления социального государства в современной России (21.09.2009)

Автор: Александрова Ольга Аркадьевна

Риск попадания общества в т.н. «социальную ловушку» возникает, если не выполняются три условия, описываемые теорией условного согласия: 1) цели государства считаются справедливыми; 2) процедуры реализации государственной политики считаются справедливыми; 3) существует солидарное распределение бремени расходов на политику государства. То есть, чувство ответственности перед обществом и государством зависит от того, насколько граждане верят в то, что собранные через налоги средства поступают к тому, кому следует; что они не растрачиваются; что и «другие» честно сотрудничают; что государство способно устанавливать соразмерное налогообложение, осуществлять правосудие и воздействовать на тех, кто пытается уклониться от налогов.

Обезопасить общество от попадания в «социальную ловушку» призвана система демократического контроля за властью. Анализ ее функционирования в Швеции позволил выяснить устройство этого механизма и его институтов. Налицо логично выстроенная политическая система с несколькими уровнями, или плоскостями, перекрестного независимого контроля. Во-первых, это конституционное устройство, ограждающее общество от возможных попыток власти нарушать основной закон страны, и, прежде всего, продуманные гарантии реализации политических прав и свобод, обеспечивающие реальную политическую конкуренцию и сменяемость власти, а также формирование органов власти, действительно выражающих волю большинства. Во-вторых, это работающий механизм парламентского контроля, распространяющегося на все сферы деятельности исполнительной власти. В-третьих, это контроль за деятельностью власти со стороны специального независимого представителя граждан (омбудсмена). В-четвертых, это контроль со стороны формируемого специальным образом независимого института внешнего государственного финансового контроля. Все эти институты, каждый своим способом, призваны гарантировать добросовестное и эффективное распоряжение государственными средствами и имуществом ради общего блага. Однако система была бы недостаточно защищена от сбоев без надлежащих механизмов демократического контроля уже не за властью, а за СМИ, поскольку едва ли возможен эффективный контроль за властью, если у нее есть возможность манипулирования общественным сознанием.

Таким образом, вопрос формирования экономической основы социального государства тесно связан с его социально-политической конструкцией – с тем, насколько она позволяет гражданам, во-первых, реально выражать свою волю при формирования власти и тем определять направление социально-экономической политики, и, во вторых, обеспечивает возможность действенного демократического контроля, создающего у граждан уверенность в достаточной добросовестности власти при распоряжении общими ресурсами.

В третьей главе «Эволюция социального государства» исследуются особенности функционирования двух базовых моделей социального государства (селективной и универсальной), основания и долгосрочные последствия выбора той или иной модели. Здесь же анализируется реакция различных стран на кризисы социального государства, и проясняются факторы, обусловливающие доминирующую реакцию. Особое внимание уделено вопросу соотношения масштабности социальных расходов и экономического роста, а также глобализации как новейшему вызову социальному государству.

Сравнительный анализ социальных государств говорит: при в целом высоком уровне социальных расходов они весьма серьезно различаются по доле ВВП, направляемой на социальную сферу, притом, что в 1960-х годах разница была гораздо меньше. Парадоксально, что дивергенция происходит на фоне интенсивной политико-экономической интеграции и интернационализации ценностей. Феномен объясняется изначальным выбором этими странами универсальной либо селективной модели, имеющей свою особую политическую и моральную логику, ведущую к воспроизводству однажды выбранной модели. Как это обычно бывает в социальных науках, отношения между зависимыми и независимыми переменными не односторонние, а двусторонние и диалектические. Небольшая разница в институциональном оформлении системы соцобеспечения на ранних этапах ее становления, сделано это намеренно, из рациональных побуждений, или случайно, может иметь большое значение в гораздо более поздние периоды, в силу того, что фактор, являвшийся изначальной причиной организации системы так, а не иначе, приводит к эффекту, на следующем историческом витке усиливающем исходный фактор. Так возникает положительная обратная связь, в силу которой однажды взятый курс, который может быть как порочным, так и продуктивным, практически невозможно развернуть.

Универсальная модель в силу того, что одной из ее неизбежных черт является тяжелое налоговое бремя, может существовать только, если ее поддерживают средние слои, и потому, что они экономически наиболее чувствительны к работе системы и потому, что от них зависит исход выборов. Делают они это, только если все организовано согласно их интересам: услуги государства доступны и приемлемого качества, и если нет оснований предполагать злоупотреблений с общественными ресурсами. Другое рациональное основание поддержки универсальной модели средними слоями, несмотря на отсутствие у них прямой экономической выгоды, - страховой характер соцобеспечения. В отличие от универсальной, селективная модель до предоставления помощи требует от потенциальных получателей распродать большую часть имущества, при этом помощь оказывается в объеме, достаточном лишь для поддержания минимального уровня жизни. И то и другое впоследствии может усложнить возвращение к нормальной жизни, что и пугает средние слои.

Более чем 70-летняя реализация универсальной модели в скандинавских странах говорит о достижении в них политического альянса между средними и нижними слоями. Это подтверждается и данными опросов: чем сильнее социально-классовая поляризация, тем уже база поддержки универсальной модели.

В то же время, один лишь эгоистический интерес не может объяснить электоральную поддержку универсальной модели. Ведь страшащиеся потери дохода средние и до определенной степени верхние слои могли бы вместо принятия на себя издержек за поддержание нижних слоев организовать себе (на классовой или профессионально-групповой основе) отдельную систему социального страхования и социальных услуг. Раз этого не происходит, значит, существуют и иные, моральные мотивы поддержки универсальной модели. И, в силу электоральной важности средних слоев, можно предположить, что именно для них моральный аспект имеет наибольшее значение.

Прояснить моральную логику, лежащую в основе разных моделей, помогает теория условного согласия. Анализ той и другой модели с точки зрения удовлетворения трем условиям справедливости: 1) справедливые цели социальной политики, 2) справедливые процедуры реализации социальной политики; 2) справедливое распределение бремени финансирования социальной политики говорит о следующем. Селективные программы, помогающие лишь «действительно нуждающимся», сложно реализовать так, чтобы и их цели, и процесс реализации представлялись гражданам справедливыми, и это подрывает общественную поддержку социальной политики в целом. Большинство может быть готово поддержать масштабное соцобеспечение, однако постоянные сообщения о бюрократическом произволе, мошенничестве получателей и злоупотреблениях чиновников формируют представления о социальной политике как пустой трате времени и средств. Население с такими представлениями не согласится на более универсальное соцобеспечение: если государство не способно позаботиться о бедных, оно тем более не справится с соцобеспечением всего населения. В универсальной модели таких установок не возникает, т.к. проверки нуждаемости либо не требуется, либо она предельно проста. Простота универсальных программ, возможность организовать их на основе четко прописанных прав граждан, ясность в отношении того, кто и за что отвечает – все это вызывает доверие населения к государству как институту и, следовательно, делает его гораздо более склонным к необходимой для его функционирования солидарности.

При этом достаточно прибегнуть к статистике, чтобы убедиться в том, что универсальная модель с ее комбинацией налогов и социальных трансфертов гораздо лучше справляется с бедностью, чем селективная.

Что касается вопроса о соотношении масштабов социальных расходов и темпов экономического роста, то анализ соответствующей международной статистики говорит о необоснованности используемого в России все годы с начала радикальных реформ аргумента об их негативной связи. На основе авторитетных исследований, проведенных в 1980-х гг. на базе ОЭСР, можно сделать следующие выводы. Во-первых, в тех странах, где дебаты по поводу соцобеспечения и роста были наиболее сильны (Великобритания и США), в действительности не было особенно высокого уровня социальных расходов, то есть идеологии было больше, чем экономического анализа. Во-вторых, корреляционный анализ данных по 20 крупнейшим странам ОЭСР обнаружил лишь очень слабую корреляцию между ростом расходов государства и накоплением капитала. Следовательно, «…трудно возложить вину за низкий экономический рост на социальные расходы, как таковые, в ситуации, когда в странах, расходующих много, наблюдается такой же высокий темп экономического роста, как и в странах, расходующих мало».

Проблемы с демонстрацией прямой связи между социальными расходами и экономическим ростом инициировали поиск опосредованного влияния. Однако гипотезы о том, что 1) расходы на соцобеспечение отвлекают ресурсы из производительного сектора; и 2) высокий уровень налогообложения подрывает стимулы к труду, также не нашли подтверждения. На самом деле соцобеспечение вполне продуктивно, надо лишь отказаться от простой модели распределения доходов и расходов и анализировать: 1) рынки, поддерживаемые расходами на социальные услуги и социальные трансферты в виде разнообразных пособий и выплат; 2) рабочие места, созданные в самих социальных секторах; 3) рабочие места и рост объемов производства в тех отраслях, которые производят потребительские товары, оборудование и услуги, необходимые для функционирования и развития социальных секторов. Тогда становится очевидным многообразное позитивное влияние, оказываемое социальным государством на производительный сектор. Во-первых, социальные трансферты малообеспеченным есть финансирование потенциального спроса. Во-вторых, масштабные  инвестиции в отрасли социальной сферы оказывают динамический эффект на сопряженные с ними производства, они же поддерживают занятость и адекватную оплату труда работников социальной сферы. И, наконец, именно социальная сфера готовит кадры для производительного сектора. Таким образом, социальное государство отнюдь не истощает ресурсы производительного сектора, скорее наоборот. Критичным же является не масштаб расходов, а характер и организация системы соцобеспечения.

Что же касается гипотезы о пагубном влиянии налогового бремени на трудовую мотивацию, то согласно данным авторитетного межстранового исследования в рамках ОЭСР, а также ряда внутрибританских исследований, уровень налогообложения в целом не оказывает серьезного воздействия на интенсивность трудовых усилий. Таким образом, поиск негативной связи между масштабами соцобеспечения и здоровьем экономики оказывается безуспешным как при попытках найти прямую корреляцию между темпами экономического роста и размером государственных расходов, так и в рамках поиска факторов, опосредованно воздействующих на экономику, таких как ресурсы и стимулы.

И самое главное. Разговор о влиянии социальных расходов на эффективность экономики подразумевает: освобождение бизнеса от излишних социальных повинностей позволит ему создать гораздо «больший пирог», в результате чего и самым бедным группам населения достанется «кусочек» побольше. Такова логика известной либеральной метафоры. Однако и межстрановые сопоставления, и новейший российский опыт периода «тучных лет» говорит о том, что даже если абсолютный размер «кусочка» у наименее обеспеченных групп и увеличивается, вопрос об относительной величине этого кусочка никуда не исчезает. Таким образом, теория о том, что общий экономический рост избавляет общество от бедности - безотносительно действующих в обществе механизмов перераспределения - не подтверждается.

Рассматривая влияние на социальное государство глобализации, следует иметь в виду нынешнее полупериферийное положение России, в силу чего важно учитывать опыт как стран - лидеров глобализации, так и стран – ее объектов.

В отличие от того, что излагает апологетика глобализации, статистика свидетельствует о нарастающей поляризации развитого центра и мировой периферии, связанной с расходящимися ножницами цен на высокотехнологичную продукцию, в производстве которой доминируют развитые страны, и сырьевые товары. Более того, социальные проблемы усугубляются и внутри самого центра.

Противоречие исходных постулатов теории глобализации оптимистичным прогнозам об общемировом выравнивании заметно и в рамках чистой логики. Поддержание экономики и занятости в странах-лидерах требует объема экспортной прибыли, которого можно достичь при условии доступа к ресурсам и рынкам большей части мира. Выполнение же этого условия перекрывает менее развитым и, тем более, получившим крупные займы странам возможность повторить опыт стран-лидеров, ибо масштабный приток промышленного экспорта подавляет их собственную промышленность, не дает достичь положительного торгового баланса и выплатить долги международным финансовым институтам.

?И:? коррозию общественных и государственных институтов, влияющих на социальный контекст, например, ослабление профсоюзов, обусловленное конкуренцией с рабочей силой стран третьего мира, гораздо ниже оплачиваемой и существенно ограниченной в защите своих прав - такова плата стран периферии за участие в глобализации. И если ранее процесс глобализации затрагивал в странах-лидерах лишь «синие воротнички», то с конца 1990-х - уже и «белые воротнички». Влияние глобализации усугубляется заменой «тейлористско-фордистской» системы новой моделью, делающей отношения работника и фирмы все более персонализированными. Возникающая флексибильность позволяет лучше адаптироваться к новым условиям, но и усиливает зависимость от работодателя.

Глобальный характер экономических субъектов сужает сферу деятельности национальных правительств и подтачивает демократический контроль даже в странах с развитой парламентской традицией. В силу этого удержание транснациональных корпораций в границах исходного государства оказывается весьма проблематичным. России необходимо учитывать этот негативный опыт развитых стран, ибо специфика полупериферийной позиции в том и состоит, что, являясь периферией по отношению к центру, для более отсталых стран полупериферийная страна сама может выступать в качестве центра – со всеми плюсами и минусами этого положения.

Механизм сдерживания социального развития стран периферии связан с тем, что их привлекательность для ТНК зависит от возможности экстернализации издержек. Не случайно основу рекомендаций по привлечению ТНК в слаборазвитые страны составляет акцент на низком уровне оплаты труда и социальных стандартов, нетребовательность экологического законодательства и т.п. Дополнительный импульс к предоставлению требуемых условий создается формированием финансовой задолженности глобальным финансовым институтам. Очевидно, что при наличии серьезной внешней задолженности наибольшим сокращениям подвергаются социальные расходы государственного бюджета. По мере возрастания экономического влияния ТНК увеличивается и политическое, позволяющее добиваться новых преференций. В то же время возможность солидарных действий и самоорганизации как на уровне групп государств, так и на уровне одной социальной общности осложняется в силу формирования в процессе глобализации новой мировой стратификации: при неизменности отрыва периферии от развитых стран структура самой периферии, в том числе внутренняя структура входящих в нее стран, их отдельных регионов и даже городов, начинает представлять систему окружностей со своим центром и периферией.

Таким образом, глобальные структуры монополизируют контроль над экономической и социальной жизнью общества. И хотя издержки от нее ощущают все, наиболее серьезные испытания выпадают на долю тех, кто способен быть лишь объектом глобализации, т.к. в этом случае негативные эффекты практически не компенсируются плюсами от интернационализации экономики.

Сдержать неизбежную в рыночной стихии тенденцию к монополизации может лишь сильное государство, однако политики «не склонны вступать в противоборство с могущественными экономическими игроками, если не выдвигается требований со стороны активного и хорошо организованного гражданского общества». Таким образом, основным субъектом противостояния оказывается социум. Именно здесь у России оказывается «самое слабое звено»: в силу неспособности общества воздействовать на властные структуры не происходит достаточно последовательного отстаивания интересов российских производителей товаров и услуг и сопряженных с ними науки и образования, несовпадающих с интересами стран-лидеров мировой экономики.

В четвертой главе «Проблемы становления социального государства в современной России» обрисована специфика каждой из составляющих сформировавшейся в России институциональной матрицы (социально-экономической, социально-политической и социокультурной) и показано значение выявленной специфики для перспектив становления полноценного социального государства.

В начале 1990-х макроэкономический сценарий, результатом которого должен был стать экономический подъем и – следом – активная социальная политика, формулировался следующим образом. На первом этапе под лозунгом необходимости срочного накопления средств для модернизации экономики приоритетными были объявлены топливно-сырьевой и финансовый сектора, как сферы, способные быстро осуществить масштабную концентрацию капитала. При этом политика доходов в отношении не занятого в привилегированных отраслях населения исключалась, т.к. «передача труду части ресурсов неизбежно ослабляет капитал». Время для «передачи» должно было наступить на втором этапе, когда крупный капитал, почувствовав потребность в специалистах (из-за страха потерять собственность в конкурентной борьбе), поделится с ними частью доходов. Материально окрепший средний класс должен был придти на рынки товаров и услуг и своим потребительским поведением усилить конкуренцию, а, значит, и спрос на квалифицированный труд в других отраслях. Наконец, долгосрочный экономический рост должен был создать основу для социального государства, дополнительно расширяющего платежеспособный спрос населения социальными трансфертами (третий этап). На все этапы отводились считанные годы.

Однако в полной мере оказался реализованным лишь первый этап сценария – концентрация капитала и собственности в руках новой элиты за счет присвоения доходов от экспорта сырья и масштабного перераспределения средств, так или иначе изымаемых из реального сектора экономики. Второй и третий этапы так и не реализовались, хотя удержание собственности и являлось основной целью финансово-промышленных групп. Препятствием включению механизмов рыночной конкуренции стали особенности институциональной среды, включая «разрешительность» - основной принцип функционирования российского рынка. Так как угроза потери собственности исходила не от конкурентной борьбы, то и отражалась она внерыночными методами. Все это негативно сказалось на численности и специфике формирующегося среднего класса, чьи доходы были в основном «шальными деньгами» безудержно растущих зарплат в не связанных с производством сегментах рынка, доходами от игры на рынке ГКО и т.п. Потребительские запросы этой группы практически полностью удовлетворялись импортом и потому стимулом для отечественной промышленности не служили. Не стал этот средний класс и эффективным внутренним инвестором: у большинства его представителей не оказалось развитой культуры сбережения, те же, кто сберегал, доверяли финансовым институтам тем меньше, чем больше были сбережения.

Тем не менее, после дефолта 1998 г. определенное оживление в реальном секторе все же возникло, но основным фактором экономического подъема стал рост цен на нефть. На этом фоне начали подрастать, хотя и незначительно, доходы населения, вызвав увеличение объемов розничной торговли, реализующей, впрочем, в основном зарубежную продукцию. Однако довольно скоро стало ясно, что кардинальных изменений в структуре российской экономики не предвидится: инвестиционная активность наблюдалась лишь в энергосырьевых отраслях.

Таким образом, сложившаяся в 1990-е годы институциональная среда (незащищенность прав собственности; неадекватность финансово-кредитной системы; дестимулирующий характер налогообложения; отсутствие конкуренции и защиты внутреннего рынка и.т.д.) не претерпела качественных изменений. Теория институциональных изменений вполне убедительно объясняет, почему «институциональный остаток» (термин Д.Норта) складывается не в пользу экономического роста, основанного на научно-промышленном развитии. Институты далеко не всегда создаются для того, чтобы быть социально эффективными, что же касается организаций (здесь - органов власти), то именно институциональные рамки в решающей степени определяют их сущность и развитие, они же, в свою очередь, влияют на процесс изменения институциональных рамок. Так возникает «эффект блокировки», позволяющий институциональной матрице самовоспроизводиться. Закрепление однажды выбранного направления происходит так: первоначальный набор институтов формирует анти-стимулы для продуктивной деятельности, их возрастающая отдача создает заинтересованные группы, они влияют на общество таким образом, что его члены вырабатывают ментальные конструкции, оправдывающие сложившийся порядок вещей. В итоге формируется политика, укрепляющая сложившиеся стимулы и организации.

Действительно, реализация задуманного сценария, вернее, его первой части, не могла не оказать долгосрочного воздействия на весь комплекс общественных отношений. Концентрация экономической власти требовала концентрации в сфере политической, последняя была невозможна без концентрации и монополизации СМИ. И, как показывают наши исследования, выстраиваемые в массовом сознании «ментальные конструкции» вполне соответствовали интересам сил, заинтересованных в поддержании существующих правил игры. Согласно контент-анализу т.н. либеральных СМИ за первое десятилетие реформ, в них доминировал резкий негативизм в отношении государства, противопоставление «сильного государства» рыночной экономике и гражданским свободам, что препятствовало формулированию требований к системе государственной власти. Тема демократического контроля за властью не только не звучала - в период масштабного перераспределения общенациональных ресурсов СМИ резко негативно относились к институтам демократического контроля (парламенту, Счетной палате, Уполномоченному по правам человека и т.п.), представляя их - в отличие от президентско-правительственных структур - некомпетентными и бессильными. С началом радикальных реформ резко изменилось отношение СМИ к участию граждан в политическом процессе: число суждений, поощряющих его, резко снизилось, в то время как число суждений, характеризующих политику, как далекую от жизни большинства сферу, подчеркивающих «аполитичность» как значимую позитивную характеристику представителя «среднего класса», резко возросло. Даже дефолт 1998 г. не стал стимулом к серьезному переосмыслению причин случившегося: усугубив фобии и неприязнь к государству, СМИ не только не актуализировали тему демократического контроля, но и усилили пропаганду дистанцирования от политики и государства. Последние годы не внесли принципиальных коррективов в идейно-информационный контекст. Хотя «сильное государство» перестало быть «жупелом», актуализации темы демократического контроля за властью при этом не происходит. Перестали быть символами «реакционной некомпетентности» парламент и Счетная палата, но лишь потому, что теперь формально или фактически встроены в «вертикаль власти».

Все это не прошло бесследно: наши данные говорят об отсутствии в массовом сознании минимально необходимых представлений о механизмах и институтах демократического контроля, о логических сбоях в отношении сути и предназначения парламента, об уверенности в бесперспективности усилий гражданских ассоциаций, о распространенности представлений о политике, как о нереспектабельной сфере деятельности. И в целом – о непонимании глубинных связей между политической и экономической сферами. В результате обществу удалось навязать представление о политико-экономической концентрации как о продуктивной, приближающей реализацию социально значимых целей. В то время как, по словам Л.Эрхарда, «демократия и свободное хозяйство находятся в такой же логической связи, как диктатура и государственное хозяйство».

Причина, по которой российское общество и, в первую очередь, его средние слои, более других заинтересованные в парламентской демократии, допустило деградацию основных демократических институтов, связана с отсутствием к моменту радикального общественного переустройства самостоятельно вызревшей системы взглядов относительно фундаментальных основ социальной рыночной экономики. В такой ситуации массовое сознание оказалось беззащитным перед воздействием взятых под контроль реформаторами и крупным бизнесом СМИ.

Все это возвращает нас к проблеме переноса институтов в иной культурно-исторический контекст. Еще Токвиль указывал на уровень развития общественного сознания, как на основное условие эффективности заимствованных законодательных установлений. В западном обществе тема демократического контроля возникла одновременно с задачей ограничения властного произвола – условия реализации фундаментального интереса средних слоев: сохранения свободы и собственности. Так эта тема рассматривалась Локком, американскими федералистами, позднее - в работах, посвященных кризисам среднего класса.

Вновь вопрос институциональной эффективности актуализировался во второй половине ХХ века в связи с неудачными попытками догоняющей модернизации, и теория институциональной эволюции объяснила различия в функционировании одного и того же набора формальных правил в разных культурно-исторических контекстах наличием воплощенных в обычаях ограничений, искажающих механизмы и практику контроля за соблюдением этих правил. Задолго до Норта, внимание к существованию в обществе огромного запаса неформальных знаний, позволяющих интерпретировать формальные правила, обратил Саймон. Эти, часто не эксплицируемые знания, и составляют то, что Поланьи назвал «молчаливым», т.е. не артикулированным знанием. Совокупность правил вместе со схемами их интерпретации, в том числе социальной онтологией и системой ценностей, и составляет социальную культуру в обществе. На ее детерминирующую роль в возникновении разных последствий при общности формальных правил игры указывал и Ф.Хайек. Важно подчеркнуть, что проблема культурной идентичности не приводит этих признанных авторитетов к отрицанию самой возможности переноса институтов. Она, по их мнению, лишь требует понимания необходимости внесения как в теоретические конструкции, так и в институциональные механизмы соответствующих корректив.

В то же время, еще М.Вебер указывал на социально-политическое устройство западного общества – его рационально разработанное право и управление на основе твердых формальных правил, как на то, без чего может обойтись «авантюристический, спекулятивно-торговый капитализм и политически обусловленный капитализм всевозможных видов», но в чем непременно нуждается капитализм производительный. И именно тем, что лишь Запад предоставлял хозяйственной сфере подобное право и подобное управление в требуемой юридической и формальной законченности, Вебер объяснял уникальную инновационную восприимчивость современного западного капитализма. Увы, по всем приметам: от структурных диспропорций до всепроникающей коррупции российский капитализм может быть определен как «авантюристический», порождающий специфическую «рационализацию» условий жизни.

Действительно, в отсутствие целостной системы взглядов относительно социально-экономического фундамента строящегося общества, равно как и поддерживающей его системы институтов, у тяжело переживающего адаптацию населения произошло скорое возрождение архетипов взаимодействия индивида, общества и государства. В результате между государством и населением сложился непродуктивный социальный контракт, предполагающий высокую толерантность населения к неисполнению государством многих из своих функций в обмен на свободу уклонения гражданами от своих обязанностей. Следствием такого «контракта» стали, с одной стороны, масштабная вовлеченность населения в неформальную экономику, а с другой, - чрезвычайные по масштабу злоупотребления власти. При этом государство не раз демонстрировало населению неравноправие сторон, усугубляя недоверие, лежащее в основе этой системы отношений.

Очевидно, что подобный социальный контракт и позитивный прогноз в отношении становления социального государства несовместимы. На протяжении реформ ожидания в отношении его качественного изменения связывались с приходом воспитанного в новых условиях поколения. Однако проведенные автором исследования свидетельствуют о том, что высокая адаптивность поколений, социализировавшихся в условиях «авантюристического капитализма», может скорее стать фактором закрепления и воспроизводства сложившейся непродуктивной институциональной матрицы. Так, большинство студентов старших курсов (52%) сообщили, что поступили в вуз, используя деньги и связи родителей, и сопоставимая доля (54%) заявили, что трудоустроятся с помощью родственников и знакомых, причем заметен сдвиг в сторону желанности занятости - на фоне роста коррупции - в системе государственного управления и, прежде всего, в контролирующих и силовых органах. Около 60% выпускников вузов считают систему карьерного продвижения несправедливой, т.к. она в основном зиждется на лояльности руководству, но не намерены способствовать ее изменению.

Складывающиеся у молодежи представления есть производная комбинации реальной практики и информационного фона. Если в 1990-е годы коррупция интерпретировалась как «необходимая смазка», то в 2000-е деиндустриализация выдавалась за переход к постиндустриальной экономике. Пока трудно судить о том, изменит ли рефлексия наступившего финансово-экономического кризиса сложившиеся в молодежной генерации представления.

В пятой главе «Социальное государство как фактор развития» на основе эмпирических исследований, касающихся социальной стратификации, доступности образования, трудовой мобильности выпускников вузов, показано влияние институционального контекста на перспективы становления экономики знаний и формирования массового среднего класса.

Одним из важнейших индикаторов качества изменений в рамках реформы, целью которой является модернизация общественно-экономической системы, является социальная структура, отражающая доминирующие процессы вертикальной мобильности. В обнародованных в 2008 году планах правительства обозначен ориентир: к 2020 году средний класс должен составлять не менее 70% населения – показатель, характерный для наиболее развитых стран Запада. До кризиса эта страта, по разным оценкам, не превышала трети населения, следовательно, для достижения цели требуется резкий рост восходящей мобильности. А так как значительной части индивидов, обладающих рядом существенных признаков среднего класса, для полноценного вхождения в эту страту не хватает уровня дохода, достижение поставленной цели требует существенного роста доходов населения.

О связи между социальным государством и массовым средним классом говорит опыт западных стран, чья социальная структура приобрела свою эллиптоидную форму во второй половине ХХ века – период расцвета социального государства. Эффект роста средних слоев раскрывается при анализе структуры расходов в этих странах с учетом прямых и косвенных эффектов от госвложений, а также иной, влияющей на уровень благосостояния деятельности государства.

Во-первых, государство адекватно оплачивало труд работников бюджетной сферы: в странах, где наемный труд демонстрирует способность к самоорганизации и солидарности, где существует реальная политическая конкуренция и при этом достигнут общественный консенсус в отношении ценности социально-политической стабильности, необоснованное занижение оплаты труда работников госсектора невозможно. Позитивных изменений в оплате труда работников частного сектора государство добивалось регулированием минимальной заработной платы и расширением прав наемных работников. Во-вторых, государство взяло под особый контроль отрасли, имеющие стратегическое значение для экономики и общества. С помощью различных инструментов (полной или частичной национализации, антимонопольных мер, влияния на решения экспортирующих отраслей, планирования госинвестиций) решались задачи достижения условий макроэкономического оптимума; содержания непривлекательных для бизнеса, но необходимых низкорентабельных или капиталоемких секторов; межотраслевого перераспределения ресурсов; проведения целенаправленной региональной политики; стимулирования инвестиционной деятельности в области НИОКР и т.д. Все это прямо или опосредованно влияло на экономическое развитие и, соответственно, возможности восходящей мобильности. В-третьих, государство экстенсивно развивало социальные сектора, что оказывало динамический эффект на сопряженные с ними производительные отрасли. Таким образом, госрасходы на социальную сферу поддерживали занятость и адекватную оплату труда квалифицированного персонала как непосредственно в социальной сфере, так и в отраслях, обеспечивающих ее функционирование. Кроме того, адекватно финансируемые социальные сектора и, прежде всего, система образования, делали свой вклад в конкурентоспособность национальной экономики с очевидными последствиями для дальнейшей генерации социальных и экономических условий для восходящей мобильности. В-четвертых, государство содействовало росту экономики и сопутствующей восходящей мобильности расширением платежеспособного спроса за счет трансфертов малообеспеченным домохозяйствам. И, наконец, государство принимало на себя полностью или в значительной степени бремя оплаты приемлемых по качеству услуг социального сектора, а также вполне достойного содержания пенсионеров и инвалидов. Таким образом, социальное государство влияло на благосостояние граждан и, соответственно, на формирование социальной структуры путем вмешательства в различные сферы.


загрузка...