Эволюция социально-хозяйственной жизни крепостной деревни Черноземного центра в конце XVIII – первой половине XIX в. (21.03.2011)

Автор: Рянский Леонид Михайлович

В эти годы по-прежнему преобладало мнение об ухудшавшемся перед реформой 1861 г. положении крепостного крестьянства. В то же время сформировался и более оптимистичный взгляд на этот вопрос: «П.Г. Рындзюнский в одиночку настойчиво и смело, вызывая гнев научного сообщества, пытался противостоять утвердившейся парадигме. Почти 20 лет он доказывал, что в конце XVIII – первой половине XIX в. положение крепостного крестьянства не было столь плачевным, как его принято изображать…», – писал Б.Н. Миронов. Но у Рындзюнского были и последователи, на что указывал и сам историк: «В настоящее время появляются исследовательские работы, показывающие преувеличенность прежних представлений о степени разорения крестьянства. Здесь выделяются работы Б.Г. Литвака».

После десятилетий монопольного положения концепции разложения и кризиса крепостничества, в годы перестройки она была подвергнута резкой критике и тотальному пересмотру в рецензии Б.Н. Миронова и И.Я. Фроянова на вузовский учебник «История СССР с древнейших времен до 1861 года»: «хозяйство крепостной деревни приспосабливалось к новым условиям, видоизменилось, развивалось, но ни в коем случае не распадалось и не дезорганизовывалось». В последующие годы выходило мало работ, посвященных истории крепостной деревни предреформенного периода. Исключением были новые исследования Б.Н. Миронова, в которых историк отстаивал свою точку зрения и выдвигал всё новые доказательства.

Для современной российской историографии характерен поиск новых подходов в объяснении исторического процесса. В частности, С.А. Нефедов взял на вооружение модифицированную мальтузианскую концепцию и, обработав сведения официальной статистики, пришел к выводу, что в 30 – 40-х гг. XIX в. в крепостной деревне Черноземного центра наступила демографическая стагнация. Его выводы мало чем отличаются от давних тезисов сторонников теории «вымирания» крепостного крестьянства.

Б.Н. Миронов выдвинул в качестве индикатора благосостояния так называемый биостатус (средний рост людей) и вывел антропометрические данные россиян (в основном рекрутов) более чем за два столетия (конец XVII – начало XX в.). Следует отметить, однако, что новации историка и его общая концепция исторического процесса в России была подвергнута развернутой и исключительно резкой критике в статье А.В. Островского. Но собственная аргументация автора выглядит вовсе не безукоризненной, а порой она просто ошибочна.

Подводя итоги изучения истории крепостной деревни первой половины XIX в., следует подчеркнуть, что многие вопросы, имеющие прямое или косвенное отношение к положению крепостного люда, остаются изученными пока еще недостаточно. В историографических обзорах 70 – 80-х гг. XX в. среди дискуссионных тем неизменно фигурировали: группа историко-демографических проблем, вопросы о динамике крестьянского землепользования, источниках расширения барской запашки, о расслоении крестьянства, об интенсивности барщинной и оброчной эксплуатации крестьян и ее соизмеримости с возможностями крестьянского хозяйства, о степени достоверности сводных данных официальной статистики и др. Каждый из указанных вопросов имеет свою богатую историографию, которой будет более уместно коснуться при их конкретном рассмотрении.

Целью диссертационного исследования является изучение социального положения и развития хозяйства помещичьих крестьян как экономической основы крепостнической системы в конце XVIII – первой половине XIX в. на территории Черноземного центра.

Для реализации поставленной цели предусматривается решение следующих задач:

– разработать оптимальные подходы к изучению различных сторон положения помещичьих крестьян и методики, повышающие информационную отдачу используемых массовых источников;

– выявить динамику численности крепостного населения и определить социально-демографические причины изменения его удельного веса в общем народонаселении региона;

– показать изменения в размерах наделов и повинностей крестьян на протяжении изучаемого периода;

– охарактеризовать основные факторы, ограничивавшие рост эксплуатации и снижение производственного потенциала помещичьих крестьян и смягчавшие крепостнический режим;

– установить соотношение между размерами различных повинностей крестьян и производственно-экономическими возможностями их хозяйства;

– определить меру способности крестьянского хозяйства к саморегуляции и развитию;

– выявить количественные и качественные изменения в сельскохозяйственной и промысловой сферах жизни крепостной деревни;

– выяснить степень глубины и характер расслоения помещичьих крестьян с учетом рода их занятий и форм эксплуатации.

Источниковая база исследования. Поставленные задачи потребовали привлечения широкого круга документальных материалов. Первую группу источников составили несколько разновидностей экономико-географических и статистических описаний. Были использованы «Экономические примечания» к Генеральному межеванию и военно-статистические описания. Большой ценностью обладают две серии таких описаний, опубликованные в середине XIX в. В названных источниках приводятся многочисленные сведения о крестьянском хозяйстве. Использованы также статистические данные губернаторских отчетов, но, главным образом, для сравнения их с цифровыми показателями других, более надежных источников.

Статистическая информация историко-демографического плана отложилась в материалах ревизий (переписей населения). Исследователи пытались на основе окладных книг и перечневых ведомостей определять размеры естественного и механического движения населения, но им удавалось получать лишь грубые, сугубо ориентировочные оценки. В исследовании довольно широко использовались ревизские сказки, содержащие достаточно точные данные о естественном и механическом приросте населения.

Богатейшая информация о крестьянском хозяйстве содержится в документах, сосредоточенных в личных фондах (семейных архивах) помещиков. Пожалуй, самыми ценными в их составе являются подворные описи. В них сообщаются данные о составе крестьянских семей, о количестве тягол, о поголовье скота, о хлебных запасах и другие сведения в каждом дворе. Разнообразная информация о крестьянах содержится в распорядительно-исполнительной и хозяйственной документации. К сожалению, количество сохранившихся в архивах личных фондов помещиков сравнительно невелико (несколько сот на всю Российскую империю). Но их малочисленность компенсируется в какой-то мере намного лучшей сохранностью дел об опеке дворянских имений, отложившихся в фондах губернских сословных и государственных учреждений. В делах об опеке содержатся подворные описи, отчеты опекунов имений и другие документы.

Сведения о размерах наделов, формах эксплуатации, размерах повинностей, занятиях крестьян содержатся в уставных грамотах и хранящихся в архивах подлинных описаниях дворянских имений 1858 г.

Значительная часть информации почерпнута из различных корреспонденций, опубликованных в дореволюционной периодике, и из статей, помещенных в повторяющихся изданиях.

Весь корпус использованных архивных и печатных источников содержит большой объем достоверной информации, достаточный для достижения поставленной цели.

Теоретические основы и методы исследования. В современной отечественной историографии, после многих десятилетий монопольного господства марксистской формационной парадигмы в ее догматизированном, а по мнению некоторых историков и обществоведов, примитивизированном виде, идет поиск новых теоретико-методологических подходов и методов исторического познания, включающий апробацию на российском материале объяснительных моделей и инструментария, выработанных зарубежной наукой. На этом непростом пути очень вероятны, если не неизбежны, те или иные ошибки, но в науке, как известно, отрицательный результат – тоже результат. Разумеется, здесь речь идет о подлинной науке, а не о ее профанации.

Важные соображения, призванные минимизировать возможные просчеты, были высказаны специалистами по историософии и методологии истории еще в конце прошлого столетия. И.Д. Ковальченко указал на бесперспективность создания «неких универсальных и абсолютных теорий и методов познания», на необходимость синтеза «философско-исторических и концептуальных подходов и построений» и перехода от «догматического гносеологического монизма (в любых его проявлениях) к познавательному плюрализму». Аргументируя свою позицию, которую мы разделяем, ученый выдвинул ряд доводов: 1) само создание такой возможности (создания «абсолютных» теорий – Л.Р.) исключает прогресс исторического познания; 2) любые теории исторически ограничены; 3) в них изначально заложены ошибки и просчеты; 4) неисчерпаемость черт и свойств общественно-исторического развития исключает возможность всеохватных теорий. В то же время «любая научная теория… содержит то или иное рациональное зерно… любой метод научного познания для чего-нибудь да хорош». В нашем понимании, это означает, что у того или иного подхода или метода есть своя «ниша», в рамках которой он способен реализовать свои познавательные возможности.

По изучаемой проблеме, в том числе и в обозначенных хронологических границах, уже предпринимались попытки применения новых для российской историографии подходов, в частности, микроисторического. Последний был достаточно успешно апробирован при проведении историко-демографических исследований.

С.А. Нефедов применил в своих исследованиях демографически-структурный анализ Дж. Голдстоуна (современная разновидность мальтузианства), выдвинув его в качестве универсальной модели, объясняющей не только социально-экономическое, но и политическое развитие России на протяжении столетий. Роль демографического фактора в общественном развитии, конечно, нельзя недооценивать, но мальтузианские претензии на его всеобщность все же вызывают сомнения по указанным выше причинам.

То же следует констатировать и в отношении формационной теории. Применительно к изучаемым проблемам отметим, что фактически она обрекла исследователей на заведомое признание кризиса крепостнической системы хозяйства перед реформой 1861 г. и на обязательный поиск соответствующих доказательств. Логика была предельно простой: коль скоро в 1861 г. произошла отмена крепостного права, то, в соответствии с формационным подходом, ей должен предшествовать кризис старой системы. В противном случае освободительная реформа становилась как бы незакономерной, по крайней мере, в экономическом отношении. Однако как быть с тем обстоятельством, что в России вопрос об отмене крепостного права был поставлен и дебатировался задолго до 20 – 30-х годов XIX в., когда, по мнению советских историков, наступил кризис крепостничества?

В основу настоящего исследования положены общенаучные принципы объективности, историзма, системности и, подчеркнем, многофакторный подход: «на историю страны воздействует гораздо более богатая и разнообразная палитра факторов, нежели скудный набор из двух-трех схематических доминант», притом как факторов внутренних, так и внешних. Геополитическое положение и хроническое отставание от более развитых держав нередко вынуждали Россию реагировать (с бо?льшим или меньшим успехом) на исторические вызовы.

В диссертации крестьянское хозяйство рассматривается как подсистема и экономическая основа крепостнической системы хозяйства. От состояния хозяйства и положения крестьян зависело внутреннее «самочувствие» всей системы. Если крестьянское хозяйство способно к простому и тем более к расширенному воспроизводству, включая и воспроизводство рабочей силы, – крепостническая система в принципе должна сохранять устойчивость. В противном случае она теряет способность к саморегуляции и идет к упадку.

В этой связи представляется целесообразным построение модели жизнеспособного крестьянского хозяйства. В сущностно-содержательном плане крестьянский двор призван был обеспечить бесперебойное функционирование помещичьего хозяйства, но с другой стороны, это могло быть достижимо лишь при наличии ряда взаимосвязанных между собой условий: он должен иметь необходимый минимум семейных работников, тяглового скота и рабочего времени, обеспечивающих выполнение владельческих и других повинностей и быть способным, по крайней мере, на простое воспроизводство жизненных и хозяйственных средств и трудовых ресурсов.

Количественным выражением такой модели для земледельческих крестьян Черноземного центра, составлявших здесь большинство крепостного населения, по нашему мнению, могут быть следующие значения основных параметров крестьянского хозяйства: наличие как минимум двух десятин пашни на мужскую душу, одной рабочей лошади на работника-мужчину, возможности посвящать своему хозяйству не менее половины рабочего времени. Учитывались также и дополнительные корректирующие критерии – наличие конопляников, пасек и т.п., но сведения такого рода довольно слабо отразились в источниках. Из-за состояния документальной базы некоторые, порой существенные источники средств существования крестьян учесть невозможно, поэтому полученные результаты скорее будут заниженными, чем завышенными, что в известной мере служит гарантией от преувеличенных, чрезмерно оптимистичных выводов и оценок. В диссертации дается развернутое обоснование указанным критериям.

Полученные в процессе обработки содержащейся в источниках информации данные соотносились с предложенными критериями, и на этой основе оценивалось состояние крестьянского хозяйства. Кроме того, с этой же целью анализируются также и иные прямые и косвенные показатели (размеры различных повинностей, степень развития основных отраслей сельскохозяйственного производства и крестьянских промыслов, уровень естественного прироста крепостного населения и др.).

Более глубокому и точному уяснению сути данного вопроса призван способствовать анализ хозяйственного состояния крестьян, относившихся к различным имущественным группам, который дан в специальной главе о расслоении крестьянства. Кроме того, вопрос о дифференциации в крепостной деревне немаловажен и в плане выяснения эволюционных изменений (в том числе и качественных) в крестьянском хозяйстве. Наконец, в зависимости от глубины и характера расслоения крестьянства можно также получить представление о внутреннем состоянии крепостнической системы хозяйства в целом: чем обширнее беднейший крестьянский слой, тем она менее устойчива; и наоборот.

В соответствии с поставленными задачами и особенностями сформированной источниковой базы, в исследовании применялись общенаучные, специально-исторические и междисциплинарные методы, причем на всех этапах исследования, начиная с эмпирического и завершая обобщением собранного материала. Среди них заметное место занимал историко-сравнительный метод. Он позволяет выявлять существенные тенденции изучаемых явлений и процессов. Использовались также историко-ретроспективный и историко-типологический методы. В связи с тем, что значительную часть документальной базы составили описательные источники, применялась совокупность способов сущностно-описательного анализа, нацеленного не столько на простое описание, сколько на раскрытие внутреннего содержания явлений и процессов. Привлечение широкого круга статистических источников, отражающих массовые явления и процессы, обусловило доминирующую роль сущностно-количественного анализа и применение статистических методов.

Пожалуй, наиболее широко и интенсивно в исследовании применялся выборочный метод, позволяющий судить о целом по его части и с высокой степенью вероятности выявлять статистические закономерности. Обращение к выборочному методу объясняется тем, что официальные статистические источники сводного характера зачастую содержат неполные и недостоверные сведения, в лучшем случае, нуждающиеся в уточнении и корректировке. Поэтому предпочтение отдавалось трудоемким в разработке первичным источникам. К сожалению, только один из них – ревизские сказки – отличается сравнительно хорошей сохранностью, что позволяет самим исследователям сформировать репрезентативные выборки. Другие источники (например, подворные описи, отчеты опекунов помещичьих имений) либо плохо сохранились, либо еще не выявлены в архивах, либо изначально создавались выборочным способом. Подобные совокупности носителей статистической информации называются «естественными» или «стихийными» выборками. Если они отвечают критерию случайности и относительно равномерно охватывают генеральную совокупность, то также могут считаться репрезентативными выборками. Источниковедческий анализ подтвердил случайный характер анализируемых в диссертации выборочных совокупностей цифровых данных. Несмотря на приблизительность таких выборочных показателей, они зачастую отражают реальную историческую действительность более адекватно, чем внешне упорядоченные сведения официальной статистики.

Весь арсенал применявшихся в данном исследовании методов повышает информационную отдачу источников, а тем самым – и степень обоснованности сделанных выводов по изучаемой проблематике.

Научная новизна исследования. Работа является первым обобщающим исследованием крепостной деревни Черноземного центра в обозначенных хронологических рамках. В диссертации впервые дан обстоятельный историографический обзор основных работ дореволюционных российских историков и современных исследований по вопросу о положении помещичьих крестьян России в конце XVIII – первой половине XIX в. Также впервые вводится в научный оборот большой пласт названных выше первичных источников по Черноземному центру и показаны их информационные возможности.

Предложены и реализованы новые подходы и методики изучения целого ряда существенно значимых аспектов изучаемой проблемы. Приведены доказательства того, что вопреки существовавшим в историографии представлениям, которые по существу реанимируются в некоторых новейших исследованиях, в Черноземном центре вплоть до отмены крепостного права не наблюдалось ни демографической стагнации, ни тем более «вымирания» крепостного населения, хотя его естественный прирост, по-видимому, был несколько ниже, чем прирост государственных крестьян.

Установлено, что в изучаемом регионе с течением времени барская запашка действительно расширялась, но никогда не превышала крестьянские наделы, при этом рост помещичьей пашни происходил не столько за счет урезания крестьянского землепользования, сколько благодаря введению в хозяйственный оборот ранее не возделываемых угодий. Как показал проведенный анализ, имеющиеся в исторической и историко-экономической литературе сведения о размерах барской запашки и оброка безусловно завышены, а значит, завышена и мера эксплуатации барщинных крестьян, равно как и крестьян оброчных. Полученные данные подтверждают выводы тех исследователей, которые полагали, что рост крепостнических повинностей не поспевал за увеличением крестьянских доходов.

Согласно результатам исследования первичных источников (подворных описей), содержащего элементы моделирования, даже перед отменой крепостного права, не говоря уже о предыдущих десятилетиях, хозяйства основной массы барщинных и оброчных земледельческих крестьян, составлявших большинство населения помещичьей деревни региона, вполне соответствовали критериям жизнеспособного производственного организма, обеспечивающего основные потребности крестьянской семьи и исполнение владельческих и других повинностей.

Исследованы в масштабах Черноземного центра такие вопросы, как зарождение новых явлений в сельскохозяйственном производстве и развитие крестьянских промыслов, которые еще не подвергались специальному изучению.


загрузка...