Семантика культурного ландшафта (20.12.2010)

Автор: Лавренова Ольга Александровна

Третий параграф посвящен семиотике культурного ландшафта.

Семиотическая структура культурного ландшафта локального уровня строится на знаковых объектах и средовых зонах, которые тоже наполнены смыслом. Выделяются пространственные коды, регулирующие семиотизацию локального пространства, – архитектонический (объемы, пластика форм), предметно-функциональный (назначение объектов) и социально-символический – согласно которому значимая форма (памятник, триумфальная арка и т.п.) становится термином пространственного суждения и приобретает свой смысл только если она установлена на соответствующем месте (Л.Ф.Чертов).

Апеллируя к иному территориально-иерархическому уровню, не воспринимаемому непосредственно по причине своих масштабов, мы можем сказать, что в культурном ландшафте региона и макрорегиона архитектонический код существует не в непосредственном восприятии объектов, а в их образах. Объемы и массы горных систем и равнин, впадин и морей читаются через географическую карту, воспринимаются и интерпретируются через тот багаж географических знаний, который человек получает в средней школе.

Предметно-функциональные коды на макротерриториальном уровне довольно редки, поскольку не существует узкого функционального назначения объектов, за исключением наукоградов, военных городков и полигонов. Существовавшие в советский период лейблы регионов специализированного промышленного производства, вроде «кузница страны», «житница страны» сейчас отошли в прошлое.

Аналогами высказывания, имеющего субъектно-предикатную структуру, в культурном ландшафте страны могут выступать города, если их строительство было своеобразным символическим актом. Таковы, например, Санкт-Петербург и Комсомольск-на-Амуре – один представлял собой «окно в Европу» и в то же время был эквивалентом имени святого покровителя его создателя, другой – закреплял советскую власть на дальних восточных рубежах и нес в своем имени идею коммунизма. Переименование городов в советский период и возникновение городов-имен, таких как Киров, Куйбышев и других, тоже служило утверждением в культурном ландшафте имен новой политической элиты. Новый Иерусалим и в имени своем, и в семантике внутренней структуры нес религиозную идею Небесного града, Иерусалима небесного и аналога Иерусалима земного.

Знаки-топонимы, знаки – географические объекты, знаки-ландшафты могут иметь прецедентный генезис или быть выразителями «типичной ситуации», «типичного, эталонного ландшафта». Прецедентный культурный знак выступает как разновидность культурного знака и соотносится с представлением о значимости как о культурно-ценностной характеристике (Ю.Б. Пикулева). В отношении дихотомии культурного (и/или исторического) прецедента и «типичной ситуации» в случае с объектами географического пространства важны сверхличный характер (известность всем представителям сообщества) знака, актуальность в когнитивном (познавательном и эмоциональном) плане, постоянное или регулярное использование среди представителей определенной культуры.

Географические объекты и элементы ландшафта становятся символами в том случае, если в культуре существуют устойчивые ассоциации с судьбоносными историческими событиями, артефактами или уникальными чертами природного ландшафта.

Рассматривая культурный ландшафт как знаковую систему, мы можем наблюдать, что в нем соблюдается большинство правил семиотики – минимизация исходного текста, дискретная передача непрерывного содержания, делимитация текста, метонимия.

По отношению к знакам пространственно-семантической сети применима классическая классификация Ч. Пирса – в культурном ландшафте выделяются символьные, индексальные и иконические знаки. Наиболее употребимы символьно-индексальные знаки.

Интерпретацию культурного ландшафта как знаковой системы можно расширить с помощью более современной классификации на основе «базисного знака», разработанной А. Соломоником. Географические объекты и топонимы выступают в роли естественных, образных, языковых, иероглифических (системы записи) знаков. Символический уровень знаковой системы, как уровень максимальной абстракции, по Соломонику выраженный в математических кодах, для культурного ландшафта практически неприменим.

Итак, если рассматривать семантику географических объектов, которая читаема в пределах семиосферы мировой культуры, то геокультурное пространство предстает как пространственно-семантическая сеть. Узлами такой сети являются города, реки, горные вершины и горные цепи, наполненные историей, смыслами и идеалами человечества. Разные объекты пространственно-семантической сети находятся в сложных, богатых нюансами, но неоспоримых взаимоотношениях. Например, взаимоотношение топонимов и соответствующих городов, такое как «Ватикан – Иерусалим – Константинополь» читается как символика двух ветвей развития христианства. Иначе выглядит, например, биполярное отношение «Иерусалим – Мекка», читающееся как неслияние двух культурных и конфессиональных миров.

В Главе 5. КУЛЬТУРНЫЙ ЛАНДШАФТ КАК ТЕКСТ особое внимание уделено теоретическим и методологическим вопросам изучения культурного ландшафта текстологическими методами.

В параграфе первом рассматривается история структуралистского и постструктуралистского понимания текста. Концепция текста и концепция семиосферы Ю.М. Лотмана существенно расширяют возможности в области изучения не только культуры, но и преображенного ею географического пространства – культурного ландшафта. Понятие текстуальности теряет определенность границ и охватывает чрезвычайно широкую сферу человеческой деятельности. Неизбежную субъективность ментальных конструктов в восприятии и научной интерпретации действительности отметил Б.М. Гаспаров, введя в научный оборот понятие презумпции текстуальности. Презумпция текстуальности по Б.М. Гаспарову (в отношении речевых актов) состоит в потребности представить высказывание или событие в качестве непосредственного и целиком обозримого феномена. В контексте презумпции текстуальности культурный ландшафт представляется идеальным объектом изучения. Процесс формирования и существования культурного ландшафта определяет его смысловую структуру, где не только события, но и места, с ними связанные, воспринимаются как значимые и несущие в себе определенное сообщение для социума. Критерием значимости места в культуре выступает использование его топонима как единицы текста и способность имени к образованию вторичных (переносных) значений, т.е. к деноминации (Е.Л. Березович).

Вторичные или переносные значения топонимов и представляют собой сообщения – например, вторичные значения топонимов Камчатка и Колыма не вызывают особых разночтений. Эти сообщения возможно прочесть в их исторической и, соответственно, смысловой последовательности. Иногда локусы-сообщения используются для составления новых сообщений, например, при разработке маршрутов паломничеств или тематических экскурсий. В остальных случаях прочтение локусов-сообщений, интерпретация смыслов места и локального текста культуры зависит от интенций воспринимающего.

Топонимика позволяет нам рассматривать тексты культурного ландшафта как «свернутые мнемонические программы» (Ю.М. Лотман). Топонимы-знаки и соответствующие им географические объекты находятся между собой в определенных отношениях.

Процесс создания любого текста обозначается А.М. Пятигорским как субъективная ситуация. Субъективная ситуация в культурном ландшафте продолжается бесконечно, а процесс считывания (восприятия) также не прекращается, соответственно, субъективная и объективная ситуация совпадают во времени. Культура не только воспринимает (наследует, рефлексирует) созданные ранее и запечатленные в географическом пространстве смыслы, но и вносит свои изменения даже в результате восприятия, если при этом происходит переосмысление сообщений, созданных ранее. В связи с этим по отношению к пространству, семантически упорядочиваемому культурой, как нельзя больше подходит понятие интертекста, который возникает как результат «чтения-письма», как пространство схождения всевозможных цитаций (Ю. Кристева). Мы приходим к тому, что понятие текста воспринимается и трактуется чрезвычайно широко – как гибкая иерархизированная, подвижно структурирующаяся система значащих элементов (В.В. Абашев), и позволяет нам интерпретировать культурный ландшафт как текст.

Во втором параграфе анализируются закономерности существования текста культурного ландшафта. В культурном ландшафте, как уже отмечалось, происходит фиксация смыслов в пространстве, которые при всей своей текучести, видоизменяясь, тем не менее, ассоциируются с породившим их местом/регионом или макрорегионом. Пространственная структура культурного ландшафта может выступать в роли текста, где каждый элемент имеет устойчивые значения и смыслы. Пересечение смыслов в одном локусе дает приращение смысла. Сама поливалентность значений в пространстве имеет значение «культурной насыщенности», граничащей с понятием культурного наследия.

Элементы структуры: центр – провинция – периферия – граница, – определяют смысловые значения каждого из конкретных географических объектов, занимающих своё определенное место в этой матрице. Дороги в культурном ландшафте выступают и как выразители идеи коммуникации, и как собственно коммуникация, особенно актуализующаяся в путешествиях, порождающих новые смыслы (классика жанра – «Путешествие из Петербурга в Москву» Радищева).

К культурному ландшафту применима концепция палимпсеста, применяемая при интерпретации и анализе других текстов культуры. В ландшафте проявляются разновременные тексты культуры, накладываясь один на другой, составляя неповторимые сочетания, многие из которых, попадая в новый культурно-исторический контекст, «прочитываются» заново, иногда и с диаметрально противоположной перестановкой акцентов и смыслов.

Логика знаковой системы культурного ландшафта нелинейна, не имеет четкой нарративной структуры. Можно представить культурный ландшафт как плетение смыслов. Если есть узлы, есть и ткань нерегулярного плетения. В структуре культурного ландшафта акцент ставится на выделение системы центров и семантически значимых территорий.

В культурном ландшафте существуют полисемантичные знаки и лакуны смысла. Собственно природные свойства местности – уже смысл, но только в присутствии наблюдателя. Лакуны могут возникать и как изнанка смыслов в определенной системе философских, эстетических, этических координат. Как стихийные свалки или «палаточные городки» бомжей, периодически возникающие в ландшафте города, но в местах, практически не контролируемых городской цивилизацией. В этом отношении интересна концепция «выморочного» района, выделяемого исследователями там, где ослабевают качества или признаки, по которым та или иная территория относится к крупному культурному или экономическому центру притяжения.

В культурологии, при том что культура рассматривается как текст, структурная единица текста не определена. Но пространственный компонент культуры обязывает к проявлению структуры. В культурном ландшафте структурной единицей может становитсья локус/место, но уже в ином значении – как локус-символ, локус-сообщение, локус-знак, поскольку подразумевается, что символическое значение имеет связь с конкретной территориальной единицей.

Третий параграф представляет возможности изучения городского ландшафта, интерпретированного как текст. Город – особый тип культурного ландшафта, обладающий гипер-семантической насыщенностью, каждый элемент которого и соотношение элементов несет в себе сообщение. Городской ландшафт насыщен символами и сообщениями, в которых передаются смыслообразы миновавших исторических периодов; элементы городской структуры также семиотичны – сама за себя говорит планировка исторического центра и окраин и т.п.

В основе идеи города лежат глубинные идеи-архетипы мировой культуры. Мифы, символы и образы выступают как основа восприятия–чтения города: квадраты, окружности, вертикальные линии воспринимаются в их архетипическом значении – как мандала (символическая схема мироздания) города (А.А. Барабанов).

Исследуя семантику ландшафта Петербурга В.Н. Топоров выделяет коэффициенты: прямизны, кривизны, ломанности улиц; организованности пространства; открытости–закрытости пространства; прерывности-непрерывности и разъединенности-слитности пространства. Город имеет свой «язык» – его физиогномические элементы и объекты (улицы, площади, памятники и т.д.) интерпретируются как гетерогенный текст, имеющий некий общий смысл.

Внутренняя структура города, подобно внутренней структуре текста, состоит из системы единиц и узлов (К. Линч), связей (отношений) и свойств, присущих именно городу (тексту), как целому. Города, подобно литературным текстам, имеют свой жанровый образ, выражающий в какой-то мере смысл места, смысл города (Е.В. Конева).

В четвертом параграфе обсуждаются возможные стратегии прочтения текста культурного ландшафта.

В современной философии культуры (В. Подорога) процесс чтения понимается как попытка понимания Другого. Читающий вступает в коммуникацию с текстом, который может представляться в роли субъекта, понимающего своего читателя. Текст прорастает, распространяется в читателя.

Поэтому «прочтение» текста культурного ландшафта сходно с методикой моделирования образов места, предложенной Д.Н. Замятиным – латентная информация преобразуется исследователем, вступающим с ней в активную коммуникацию, в пространственно-знаковую модель.

В акте прочтения текста культурного ландшафта следует учитывать то, что семиотические системы, как их определяет Ю.М. Лотман, при их прочтении требуют перевода, поскольку семиотические механизмы – не только средства коммуникации, служащие для точной передачи текста, но механизмы творческого сознания. Сообщение, которое представляется как текст, предполагает как минимум два культурных кода, не тождественных, но эквивалентных – один кодирует текст, другой применяется при его декодировании. Учитывая то, что экспозиция текста культурного ландшафта нелинейна и не определяет сама по себе направление прочтения, его читатель получает больше возможностей для дешифровки и интерпретации.

В культурном ландшафте всегда наличествует несколько направлений, линий и «блоков» прочтения. Легче всего поддаются прочтению ландшафты-тексты национальной истории. Например, изучение семиотической структуры культурного ландшафта России на материале русской поэзии (О.А. Лавренова) показывает, что она представляет собой «застывшую в пространстве волну колонизации». Староосвоенная европейская часть России отделена от бесструктурного, внутренне хаотичного топонима-пространства Сибири границей-фронтиром Уральских гор.

Тот же текст культурного ландшафта России может быть прочитан не в историческом, но в религиозно-мифологическом ключе. Это прочтение, в отличие от исторического, более универсально и, в то же время, более обобщенно. В этом же ключе могут быть прочитаны тексты культурных ландшафтов регионального и локального уровня. Может быть геополитическое прочтение (в призме политики в культурном ландшафте России выделяются совсем другие структурные элементы – например, «красный пояс»), прочтение из области истории идей или геобиографий отдельных личностей.

Чтение пейзажа имеет несколько иные ключевые подходы. Во-первых, оно определяется точкой обзора, во-вторых, в качестве значимых элементов выделяются пластика ландшафта, его ритм, структура. Чтение пейзажа имеет три основных уровня – поэтический (чувственный), эстетический и когнитивный.

В пятом параграфе предлагается еще одна стратегия прочтения текста культурного ландшафта – через локальные тексты культуры, представляющие собой корпус художественных, документальных и фольклорных текстов, связанных с конкретным местом. Тексты художественных произведений выступают как генераторы смыслов для конкретного культурного ландшафта/места. Наличие текстов, генетически связанных с ландшафтом, подразумевает, что ландшафт как семиотическая система строится также по принципу «мозаики цитаций», как продукт впитывания в информационную составляющую ландшафта других текстов, и при считывании этого интертекста – генерации других текстов.

Проблематика локального текста культуры впервые была фундаментально исследована В.Н. Топоровым на примере Петербургского текста русской культуры, который он определил как некий конструкт общего характера, отличающийся смысловой сверхуплотненностью, который он обозначил как синтетический сверхтекст, настроенный на высшие смыслы и цели, и который обладает семантической связностью, цельностью, наличием ядра, восходящего к одному источнику. Топоров рассматривает и классифицирует в аксиологическом и онтологическом ключе смысловые аспекты образа города, от высоких до низких, исследует мифы, лежащие в основе Петербургского текста – миф о творце, эсхатологический миф, миф об онтологической противопоставленности Москве. Как одна из сюжетных линий в Петербургском тексте участвуют его природа и ландшафтные особенности. Петербургский текст вполне оправдано рассматривается не только как смысл, но и как коммуникационная функция петербургского ландшафта, транслирующий себя как сообщение «в Россию» и вовне.

В.В. Абашев исследовал Пермский текст русской культуры. Анализируя письменные источники от Епифания Премудрого, Пастернака до современных самиздатовских стихов, афиш и рекламных проспектов, исследователь включает в Пермский текст семиотизированные особенности ландшафта, истории, географии, бытового уклада и поведения. В результате определяется парадигматика данного локального текста, в которого включены как конкретные объекты городского ландшафта, так и сложные синкретические образования вроде «пермского звериного стиля». Важным элементом Пермского текста выступает способность топонима «Пермь» к анаграммированию, которая используется как смыслопорождающая в формировании образа города. Резонанс Пермского текста в русской культуре, конечно, не сравним с Петербургским. Но тем не менее со времен Пушкина, произнесшего знаменитое «…от Перми и до Тавриды» в стихотворении, обращенном к «клеветникам России», имя «Пермь» звучало как выражение некоей бытийной предельности.

Другой предел, положенный в вышеупомянутом, наполненном патриотическим пафосом стихотворении «К клеветникам России», – Таврида – вдохновила А.П. Люсого на исследование Крымского текста, который представляет собой более поздние вариации на тему античного мифа. Этот же автор исследует и Кавказский текст русской литературы, в котором, в отличие от других локальных текстов, ярко выражены темы плена, любви, мести.

М. Петровским рассматривается Киевский текст, но не русской культуры в целом, а литературного наследия М. Булгакова, где город Киев интерпретируется как вечный город (Рим–Иерусалим), гибнущий в мировом катаклизме. Пластика ландшафта Киева и его метафизика (инвертированность пространств) находит выражение в сюжетных линиях романов.

Не менее, чем локальные тексты, интересна рефлексия на тему «гений и место», в которой с разных авторских позиций и с разным методологическим арсеналом исследуются образы мест и концепции пространства в произведениях тех или иных классиков русской литературы. Наиболее значимым исследованием концептов пространства, выполненным в филологическом ключе, представляется монография Петра Вайля «Гений места».

Шестой параграф – еще одна стратегия прочтения культурного ландшафта, с помощью путешествия, которое как явление культуры имеет свои семантические категории. Семантика культурного ландшафта при непосредственном соприкосновении с ним требует не бесстрастного наблюдения, а вживания – исследования его герменевтическими методами. Мирское, обыденное пространство доступно стороннему наблюдению и описанию, но чрезвычайно скудно по своей семантике. Эти пространства существуют одновременно в одно и том же культурном ландшафте, и путешественник, перемещаясь по лицу планеты, выбирает сам, в каком из них он совершает свой путь, насколько богаты и полисемантичны будут его наблюдения.


загрузка...