Мировоззрение и социально-политическая организация кочевников Саяно-Алтая поздней древности и раннего средневековья в отечественной историографии второй половины XIX – начала ХХI вв. (20.09.2010)

Автор: Дашковский Петр Константинович

В области изучения мировоззрения тюркоязычных кочевников первостепенное внимание ученые сосредоточили на изучении религиозного аспекта искусства. Полученные выводы вместе с данными письменных источников использовались для характеристики этноконфессиональной ситуации в регионе. В результате ученые все более акцентируют внимание не только на шаманской основе религиозных систем тюркоязычных народов , но и на существенном влиянии несторианства, религии бон, манихейства и буддизма. При этом большинство из исследователей отмечают, что обращение кочевой элиты к мировым конфессиям обусловлено исключительно политическими мотивами и стремлением выработать единую идеологию в полиэтничных государствах. В этом контексте особую значимость приобретает изучение сакрализации правителей ирелигиозной элиты. Не менее важно заключение ученых о влиянии китайской культуры прежде всего на мировоззрение тюрок.

В методическом аспекте прослеживается следование традициям отечественной тюркологии дореволюционного и советского периодов. Наиболее популярными у кочевниковедов оставались историко-этнографический, сравнительно-исторический, искусствоведческий и сравнительно-лингвистический подходы. Отмечены попытки возобновить исследования в рамках структурно-семиотического направления, но широкого распространения они пока не получили.

Следует отметить, что многие вопросы, связанные с реконструкцией мировоззренческих представлений, вызывают дискуссии в научных кругах. Среди наиболее дискуссионных тем этого времени можно выделить следующие: интерпретация назначения тюркских оградок, изваяний и балбалов; трактовка антропоморфных изображений в качестве богов, служителей культа или людей; степень влияния мировых религий на традиционное мировоззрение номадов.

В третьем разделе «Социально-политическая организация номадов поздней древности» указывается на то, что последний этап оказался достаточно плодотворен и по целому ряду показателей (число оригинальных разработок и направлений исследований, апробация инновационных методик палеосоциологических реконструкций, обобщающие оценки) вполне сопоставим с аналогичными изысканиями 1970-х – начала 1990-х гг. Важными факторами этих достижений были дальнейший рост количества изученных элитных и «рядовых» памятников, а также огромный опыт палеосоциологического анализа и интерпретации накопленных в предыдущий период археологических материалов. Определенное влияние оказала и возможность применения новых методологических концепций и подходов. Кроме того, серьезным положительным фактором стало развитие компьютерных технологий и программного обеспечения, которые позволяли оперативно систематизировать, коррелировать и анализировать огромный и разнообразный археологический материал. В то же время следует учесть, что еще в 1970-х гг. марксистские установки стали играть меньшую, чем раньше, роль в социальных исследованиях, а в годы перестройки идеологические барьеры были и вовсе сняты. Поэтому современный этап изучения общественно-политического устройства кочевников скифского и хунно-сяньбийского периодов представлен самыми разными подходами и социально-терминологическими трактовками: от эволюционистско-марксистского концепта военной демократии и неоэволюционистской теории вождества до идеи «кочевой цивилизации».

В постсоветский период наблюдался рост интереса российских исследователей к теоретическим аспектам социально-политической истории кочевников. Об этом наглядно говорят материалы многочисленных научных конференций и форумов, специальные сборники, монографии и статьи разных ученых. Особо стоит выделить коллективную монографию «Кочевая альтернатива социальной эволюции». Авторы издания отмечают, что при изучении кочевников важно использовать не столько категориальный аппарат, применяемый для исследования оседло-земледельческих обществ, сколько попытаться выработать дефиниции, отражающие именно специфику феномена номадизма.

Современные исследователи достаточно справедливо указывают на то, что развитие номадов, в том числе и социально-политическое, было сопряжено с особенностями взаимодействия с оседло-земледельческими цивилизациями. В то же время рассматривать в качестве решающего фактора возникновение кочевой государственности и специфические взаимоотношения кочевых и оседлых обществ представляется преждевременным. Вероятно, такой перекос «в пользу» оседлых обществ, как генераторов государственности, произошел из-за того, что некоторые российские специалисты рассматривают кочевой мир как периферию земледельческих цивилизаций, выступающих в роли центра или «ядра». Между тем важно учесть, что диада центр–периферия находит наибольшую актуализацию прежде всего в рамках одной конкретной цивилизации. В этой связи социально-политическая природа в макросоциальной системе динамична. В результате ученые подчеркивают, что внутренние интеграционные процессы у номадов являются не менее важным фактором общественно-политического усложнения, чем взаимодействие с другими обществами.

Российские кочевниковеды располагают достаточно большим спектром социальных теорий, которые позволяют интегрировать результаты изучения номадных социумов в археологии, истории и антропологии. При этом приходится признать, что в отечественной литературе нередки случаи оценки номадных обществ как переходных от первобытности к классовому состоянию (Ю.В. Павленко) либо как феодальных (Е.И. Кычанов, С.Г. Кляшторый), а некоторые авторы отстаивают концепцию «военной демократии» и возможность ее широкого применения в рамках изучения истории кочевников (Н.П. Макаров). Тем не менее общий ракурс кочевниковедческих исследований существенно изменился. Можно определенно говорить о том, что российскими специалистами на основе различных методологических концепций были проведены исследования разных кочевых обществ, самостоятельный и инновационный характер которых не вызывает сомнения. Не последнюю роль в изучении социальной структуры и политической иерархии в разных кочевых обществах сыграло новое направление в рамках археологической науки – социальная или социологическая археология. В таких исследованиях погребально-поминальная обрядность становится все более надежной источниковой базой.

Применительно к изучению хунно-сяньбийского периода возникает возможность, в отличие от скифской эпохи, проводить более достоверную корреляцию результатов изучения археологических и письменных материалов. При этом случаи осуществления палеосоциологических реконструкций по материалам памятников Монголии и Северного Китая, составлявших некогда центр кочевых политий хунно-сяньбийского времени, все еще редки. В то же время социальная организация обществ, находившихся на периферии крупных кочевых империй в Саяно-Алтае, исследуется преимущественно на основе археологических материалов в силу слабого или полного отсутствия информации письменного характера.

Ученые практически единогласно отмечают появление в этот период достаточно сложных в социально-политическом аспекте номадных образований (империи хунну, сяньби, жужаней), хотя в отношении факторов, причин и предпосылок таких процессов высказываются различные позиции. В то же время совершенно очевидно, что формирование и развитие социально-политических структур у кочевников существенно отличаются от аналогичных процессов у земледельческих обществ.

Следует также отметить, что применительно к завершающему этапу эпохи поздней древности исследователи впервые указывают на формирование таких социально-политических явлений в кочевой среде, как зрелые формы центр–периферийных отношений, появление в степи городов и оседлого ремесленно-земледельческого населения, связанные с этим инновационные политические практики номадов, возникновение феномена «двойной элиты», в социокультурном плане – новых форм отражения в погребально-поминальной практике социальных аспектов.

В четвертом разделе «Социально-политическая организация раннесредневековых кочевников» анализ опубликованных работ ученых показал возросший научный интерес к проблемам социо- и политогенеза тюркоязычных номадов. Накопление археологических источников дало достаточно многомерную картину социальных отношений, позволило выявить маркеры социальных различий, охарактеризовать ментальные установки, получившие отражение не только в символике погребальных обрядов, но и в наскальных рисунках, изваяниях, отдельных предметах и т.д. В то же время необходимо отметить, что общая картина социальной дифференциации номадов VI–XI вв, по данным археологии, остается крайне не ясной. В постсоветский период за редким и не всегда удачным исключением отсутствуют генеральные обобщения по культурам, периодам. В определенной степени это объясняется спецификой погребений раннесредневековых кочевников и их недостаточной изученностью. Во-первых, погребальные памятники тюркского времени в сравнении с памятниками скифо-сакской и хунно-сяньбийской эпохи гораздо слабее дифференцированы по размеру насыпей, внутримогильных сооружений, сопровождающему инвентарю и т.д. Во-вторых, стандартность погребального обряда не всегда позволяет проследить зависимость между богатством/бедностью инвентаря, наличием сопроводительных конских захоронений, размерами надмогильных и сложностью внутримогильных сооружений. В-третьих, малочисленны факты монографического изучения могильников тюркской эпохи, что сдерживает процесс изучения социальной организации номадов. В-четвертых, мало изучены захоронения каганов и других представителей элиты кочевых объединений VI–XI вв., что позволит в перспективе существенно продвинуться в реконструкции социальной организации. В-пятых, практически не проводилось изучения социальной структуры раннесредневековых номадов по данным погребений в Монголии, которая была эпицентром раннесредневековых кочевых политий. В итоге кочевниковеды не располагают, что особенно важно, реконструкцией общественной системы кочевников на образцовых материалах указанного региона, необходимых для сравнительного анализа. Дело в том, что социальные отношения на периферии каганатов могли в определенной степени «копировать» ту модель социальной структуры, которая существовала в Монголии – центре большинства раннесредневековых кочевых объединений имперского типа.

С другой стороны, среди российских номадологов, занимающихся средневековьем, социально-политическая тематика приобрела необычайную популярность. В кочевниковедении наблюдается заметный рост числа публикаций, либо специально посвященных анализу социальных отношений в том или ином кочевом сообществе, либо затрагивающих отдельные социальные сюжеты. Несомненно, сказывается и влияние разных методологических подходов и пост-

модернистских традиций. В 1990–2000-х гг. возобладало внимание к частным сюжетам и проблемам. Ученые в этот период, изучая раннесредневековые памятники номадов, по существу ограничивались отдельными наблюдениями, сравнениями и оценками. Характерное для советской эпохи стремление выстроить конкретный материал и выводы по социальным вопросам на основе изучения локальных памятников в какую-либо генеральную схему практически отсутствовало. Только в последние годы вновь наметился интерес к теоретическим и методическим вопросам. В связи с этим можно прогнозировать особое внимание к комплексным исследованиям, опирающимся на большой массив данных, что позволит выйти на уровень обобщений и фиксации тенденций социальной эволюции крупных кочевнических общностей. Следует также подчеркнуть, что раннесредневековые общества номадов рассматриваются большинством отечественных ученых как государственные образования, хотя в трактовках последнего заключения наблюдается определенная вариабельность мнений.

В конце главы отмечается, что методологический плюрализм, разнообразная источниковая база позволила отечественным ученым на современном этапе достигнуть серьезных результатов в области изучения мировоззрения, социо- и политогенеза номадов поздней древности и раннего средневековья. Можно сделать вывод о том, что современные российские кочевниковеды располагают достаточно большим спектром теорий, которые позволяют интегрировать результаты изучения номадных социумов в археологии, истории, религиоведение и антропологии. В современный период произошла окончательная институализация мировоззренческого и социального направлений в номадологии.

В заключении подводятся итоги изучения проблемы. Историография мировоззрения и социально-политической организации номадов Саяно-Алтая поздней древности и раннего средневековья прошла сложный путь развития. Проведенное исследование позволило выделить следующие периоды: 1 период – вторая половина XIX в. – начало 1930-х гг. (1 этап – вторая половина XIX – третья четверть 20-х гг. XX в.; 2 этап – рубеж 1920–1930-х – начало 1930-х гг.); 2 период – вторая треть 1930-х – середина 1960-х гг. (1 этап – вторая треть 1930-х гг. – первая половина 1950-х гг.; 2 этап – середина 1950-х – середина 1960-х гг.); 3 период – последняя треть 1960-х – начало 1990-х гг. (1 этап – последняя треть 1960-х гг. – первая половина 1980-х гг.; 2 этап – вторая половина 1980-х гг. – начало 1990-х гг.); 4 период – 1990-е – начало 2000-х гг. Каждый из периодов имеет яркие отличительные черты, обусловленные следующими факторами. Во-первых, на протяжении всего развития номадологии наблюдалось постоянное расширение источниковой базы. При этом, если во второй половине XIX – начале XX в. основное внимание уделялось анализу письменных источников и проведению этнографических параллелей, то в последующие периоды на первое место выходят результаты археологических изысканий.

Во-вторых существенное влияние оказывали исходные методологические парадигмы, которые на протяжении обозначенного периода были представлены эволюционизмом, историческим материализмом, цивилизационным, структурно-семиотическим, мир-системным, социально-антропологическим, герменевтическим, кросс-культурным подходами, аналитической психологией (теория архетипов), концепцией традиционных обществ, неоэволюционизмом, неомарксизмом, многолинейной теорией. Степень влияния указанных парадигм на развитие мировоззренческих и социально-политических реконструкций в номадологии различна, однако именно методологический плюрализм, который постепенно стал набирать обороты с 1970-х гг., во многом позволил отечественной науке занять лидирующие позиции в изучении обозначенной проблематики. В-третьих, в номадологии наблюдается постоянное совершенствование методического инструментария в области мировоззренческих и социально-политических реконструкций. Если на начальном этапе ученые ограничивались описанием и формальным анализом источников по вопросам религиозного развития, а также социо- и политогенеза, то в настоящее время номадология вышла на уровень комплексного междисциплинарного изучения указанных проблем.

В-четвертых, нельзя не отметить влияние идеологического фактора на развитие кочевниковедческих исследований, особенно в 1930–1960-е гг. Утверждение марксизма в качестве господствующей идеологии и внедрение его принципов в исторические исследования имели в определенное время явные перегибы в сторону субъективности и тенденциозности исследования. В то же время приоритетное внимание именно к социально-экономическим процессам исторического развития во многом подтолкнули аналогичные изыскания в области изучения кочевых народов. Влияние государства на развитие кочевниковедческих исследований прослеживается и в экономической сфере. Именно в советскую эпоху, с середины XX в., развернулись широкомасштабные археологические, этнографические, эпиграфические изыскания в Саяно-Алтае и сопредельных регионах Центральной и Средней Азии, которые и привели к расширению источниковой базы и соответственно к развитию мировоззренческих и социально-политических реконструкций в номадологии.

Несмотря на значительные успехи в изучении мировоззрения и социально-политической организации номадов Саяно-Алтая скифо-сакского, хунно-сяньбийского и тюркского периодов, тем не менее многие вопросы далеки от своего разрешения. Среди перспективных направлений необходимо отметить разработки в области методологии и методики исследования. Исторические исследования на современном этапе все более ориентированы на междисциплинарные исследования, что обусловлено как спецификой источниковой базы, так и соответствующими теоретико-методологическими основами.

Перспективным представляется изучение проблемы влияния различных религиозных систем на традиционное шаманское мировоззрение кочевников. При этом среди исследователей развернулась дискуссия о природе такого шаманизма, особенно у номадов скифо-сакского периода. В отношении кочевников хунно-сяньбийского периода особую значимость сохраняет изучение влияния китайской культуры, а также степень знакомства номадов с буддизмом. Еще более актуальным это направление становится в отношении раннесредневековых номадов, которые с помощью мировых конфессий часто стремились выработать новую государственную идеологию. Серьезного внимания требует и проблема формирования и функционирования служителей культа в кочевых обществах.

В исследовании социально-политических систем кочевников перспективным представляется изучение элиты. Другой весьма дискуссионный вопрос – существование государства у кочевников – не имеет однозначного решения. С одной стороны, популярна оценка даже наиболее масштабных объединений кочевников в виде кочевых империй как суперсложных вождеств и ксенократических квазигосударств; с другой – среди отечественных ученых широко распространена позиция, согласно которой у центральноазиатских номадов начиная с Хунну существовала единая линия развития государственности.

Дискуссионными остаются такие аспекты, как определение социально-типологических групп, выявляемых в ходе классификации погребений на основе социально значимых признаков, оценка конкретных погребений как «рабских», «жреческих», «дружинных» и т. д., значение данничества и этносоциальной иерархии у кочевников, характер власти людей, погребенных в «царских» и «аристократических» курганах, степень распространения в тех или иных номадных сообществах обряда «соумирания» как свидетельства существования различных категорий зависимого населения. В последние десятилетия обозначилась также необходимость разработки и унификации социальной терминологии, адекватно отражавшей особенности общественно-политических систем номадов.

Основные научные результаты диссертации

отражены в следующих публикациях:

Публикации в ведущих рецензируемых журналах, рекомендуемых перечнем ВАК:

1. Дашковский П.К., Тишкин А.А. Рец. на колл. монографию: Кочевая альтернатива социальной эволюции. М., 2002. 260 с. // Восток. – 2003. – №5. –

С. 26–30. (0,25 / 0,4 п.л.).

2. Дашковский П.К. Сакрализация правителей кочевых обществ Южной Сибири и Центральной Азии в древности и средневековье // Известия Алтайского государственного университета. Сер.: История. – Барнаул, 2007. –№4/2. – С. 46–52. (1,1 п.л.).

3. Дашковский П.К., Тишкин А.А. К дискуссионным аспектам изучения религиозно-мифологической системы кочевников Горного Алтая пазырыкского времени // Известия Алтайского государственного университета. Сер.: История. Барнаул, 2008. №4/2. С. 46–59. ( 2 / 1 п.л.).

4. Дашковский П.К. Религиозный аспект политической культуры и служители культа у кочевников Центральной Азии в хуннуско-сяньбийско-жужанский период // Известия Алтайского государственного университета. Сер.: История. – Барнаул, 2008. – Вып 4/2. – С. 36–45. (1,2 п.л.).

5. Дашковский П.К. Элементы религиозного синкретизма у населения Южной Сибири и Центральной Азии в эпоху поздней древности // Религиоведение. – 2009. – №1. – С. 48–61. (1,3 п.л.).

6. Дашковский П.К. Религиозная политика и служители культа в Кыргызском каганате // Вестник Новосибирского государственного университета. Сер.: История, филология. – Вып. 5: Археология и этнография. – 2009. – С. 199–208. (1,2. п.л.).

7. Дашковский П.К. Служители культов у тюрок Центральной Азии в эпоху средневековья // Известия Алтайского государственного университета. . Сер.: История, политология. – 2009. – Вып. 4/1 (64). – С. 65–71. (1,2 п.л.).

8. Дашковский П.К. Мировоззрение кочевников Центральной Азии эпохи средневековья в отечественной историографии вт. пл. 1930-х – п.п. 1960-х гг. // Вестник Новосибирского государственного университета. Сер.: История. – Новосибирск, 2010. – C. 51–63. (1,3 п.л.).

9. Дашковский П.К. Изучение духовной культуры ранних кочевников Центральной Азии в отечественной исторической науке в 1930-е – п.п. 1960-х гг. // Известия Алтайского государственного университета. Сер.: История и политология. – Барнаул, 2010. – Вып. 4/1 (64). – С. 78–85. (1,4 п.л.).

Монографии

10. Тишкин А.А., Дашковский П.К. Социальная структура и система мировоззрений населения Алтая скифской эпохи: монография. Барнаул, 2003. 430 с. (27 / 14 п.л.).

11. Дашковский П.К., Тишкин А.А. Горный Алтай в скифскую эпоху // Социальная структура ранних кочевников Евразии: монография / под ред.

Н.Н. Крадина, А.А. Тишкина, А.В. Харинского. Иркутск, 2005. С. 82–109. (2/ 1,2 п.л.).

12. Васютин С.А., Дашковский П.К. Социально-политическая организация кочевников Центральной Азии поздней древности и раннего средневековья (отечественная историография и современные исследования): монография. Барнаул, 2009. 400 с. (46 / 23 п.л.).

Публикации в сборниках, материалах конференций


загрузка...