Историко-биографическое творчество В. Ф. Ходасевича (концепция личности русских писателей XVIII-XIX веков) (20.04.2009)

Автор: Черкасов Валерий Анатольевич

Итак, Ходасевич использовал грибоедовский код в сатирико-полемических целях: как средство для опровержения свидетельств современников о неуживчивом характере Державина, послуживших источником для пушкинского изображения саратовских действий поэта как сумасбродных. При этом писатель игнорирует «двойной смысл», заложенный драматургом в образ Чацкого. Сочувственно изображая руссоистский жизнетворческий дискурс заглавного героя своего произведения, Ходасевич дезавуирует пародийно-комический план действий его литературного прототипа, – Чацкого. Данный аспект ходасевичевского дискурса полемически направлен против упомянутой пушкинской оценки руссоистского склада ума, представленного на примере Чацкого, а также, соответственно, против грибоедовского изображения протагониста «Горя от ума» как комического персонажа. Ходасевичу важно реабилитировать руссоистский склад ума, в высокой степени присущий Державину.

Обозначенный аспект художественно-полемического дискурса «Державина» комментируется Ходасевичем в очерке «Грибоедов» (1929). Определение Ходасевичем «Горя от ума» как только сатирической комедии, лишенной какой-либо религиозно-философской проблематики, ограниченной в своей тематике бытовым укладом фамусовской Москвы, данное в очерке «Грибоедов», противоречит его оценкам в очерке «Книжная палата» (1932), в биографии «Державин», в статьях и заметках, опубликованных в парижском «Возрождении» в связи со столетней годовщиной смерти Грибоедова. Очерк «Книжная палата» построен на реализации афоризма грибоедовской Лизы «Минуй нас пуще всех печалей…». То есть сам Ходасевич, вопреки собственным утверждениям об ограниченности «Горя от ума», оказывается в ситуации, обозначенной словами Лизы. Это означает признание архетипичности, вневременной значимости этой ситуации и, соответственно, «Горя от ума».

Этот же афоризм является семантическим ключом эпизода олонецкого губернаторства Державина в биографии «Державин». Конфликт поэта с наместником Т. И. Тутолминым Ходасевичем изображается посредством введения грибоедовского кода, контаминированного с кодом гоголевским: если петрозаводские чиновники как бы вышли из гоголевской «Шинели» либо «Ревизора», то литературным прототипом прямодушного и честного Державина является Чацкий. В «Державине» Ходасевич обозначает религиозно-философскую основу комедии Грибоедова, контаминируя грибоедовский код с кодом библейским и донкихотовским. Для этой контаминации Ходасевич использует тексты-посредники: стихотворения Державина «Фелица» (1782), «Властителям и судиям» (1780-1787). При этом положительный смысл державинской характеристики деятельности Екатерины Ходасевичем инвертируется в соответствии с его оценкой взаимоотношений императрицы и поэта. По Ходасевичу, Екатерина выступает хранительницей противозаконных «обычаев» российской бюрократии, с которыми боролся Державин; она не в состоянии увидеть пророчески-обличительный смысл библейского дискурса «Властителям и судиям», однако удаление Державина от двора представляется в биографии Ходасевича как вариант изгнания пророка.

На примере олонецкого губернаторства Державина Ходасевич показал последствия «барского гнева». При этом писатель не ограничился бытовым аспектом данной ситуации. Контаминировав грибоедовский и донкихотовский код и возведя их к общему первоисточнику – Библии, он обозначил архетипическую основу заглавного героя своей биографии, выступающего за правду против сил зла. Соответственно, конфликт грибоедовского протагониста и противостоящего ему «фамусовского» общества оказывается одним из вариантов вечного противостояния пророка и косного окружения.

Настоящую глубину «ума», носителем которого является Чацкий, Ходасевич освещает посредством контаминации этого героя с фигурой его создателя – А. С. Грибоедова, стоящего перед лицом смерти. Биографическая часть очерка Ходасевича «Грибоедов» построена на акцентировании мотива ясновидческого дара его главного героя в отношении к собственной судьбе. В этой связи Ходасевич ссылается на свидетельства А. С. Пушкина, А. А. Жандра, С. Н. Бегичева по поводу чудесной способности Грибоедова к иррациональному познанию. По Ходасевичу, Грибоедов, прекрасно зная о предстоящей ему участи, сознательно шел навстречу своей Судьбе. Ходасевич проводит аналогию между данной жизнетворческой установкой Грибоедова и позицией вергилиевского Энея, используя тексты-посредники: стихотворение Грибоедова «Эпитафия доктора Кастальди» и эпиграмму «Брыкнула лощадь вдруг…», которые содержатся в его письме к Н. А. Каховскому от 3 мая 1820 года. В диссертации показывается, что вергилианская тема «fato profugus» («беглец по воле Рока») является лейтмотивной для всего корпуса писем Грибоедова, который, таким образом, осмыслял свою судьбу в энеевом коде.

Контаминировав в образе Грибоедова библейско-пророческий и энеевский коды, Ходасевич продемонстрировал полный контроль главного героя очерка над своей судьбой. Как человек благочестивый (лат. pius), Грибоедов видит свою задачу в полном подчинении Высшей воле. В этом смысле он не является простой игрушкой в руках прихотливой судьбы, но личностью, достигшей высшей точки своего духовного развития, другими словами, обретшей чудесную гармонию между стремлениями субъективной воли и требованиями Абсолюта. Таким образом, в диссертации выясняется глубинный подтекст в понимании Ходасевичем склада «ума» Чацкого и его создателя А. С. Грибоедова как пророческого, освященного авторитетом Библии и «Энеиды». Данные выводы экстраполируются на личность Державина в понимании Ходасевича. Таким образом, писатель сталкивает оценку «руссоистского» склада ума Чацкого-Державина, сделанную Пушкиным с точки зрения сугубо «земной», «социализированной», с заключенным в протагонисте «Горя от ума» библейским архетипическим значением пророка. Ходасевич показывает совершенную инородность пушкинского «земного» взгляда таким «небесным» по своей сути явлениям как «пророческая» деятельность Чацкого либо генетически с ним связанного героя «Записок» и «Объяснений» Державина к собственным стихам.

В параграфе «Концепция личности Державина в критике 1860-х годов» рассматриваются родственные пушкинской и гротовской концепции взгляды критиков-шестидестятников (Н. Г. Чернышевский, В. И. Водовозов, Д. И. Маслов, А. Ф. Писемский и др.) на личность и творчество Державина, их оценки соотношения литературной и биографической личности поэта. В диссертации показывается, что первые рецензенты «Записок» Державина иронизировали по поводу ничем не оправданного честолюбия мемуариста и объясняли это свойство его характера невежеством. При этом герой «Записок» отождествлялся с биографической личностью Державина. В этой связи показательны частые ссылки критиков-шестидесятников именно на Пушкина как на высший авторитет в смысле оценки личности и творчества Державина. Поэтому контраргументы Ходасевича в отношении пушкинской концепции неадекватности литературной и биографической личности Державина могут быть переадресованы также и критикам 1860-х годов.

На наш взгляд, в рецепции шестидесятниками державинских «Записок» содержится два аспекта, вызвавших полемическую реакцию Ходасевича, которым следует искать ближайшего соответствия не в жизни и творчестве Пушкина, а в других культурно-исторических и литературных областях. Имеются в виду отрицательное отношение к значимости любовного чувства в деятельности героя «Записок» и в государственном управлении Российской империи, а также личность А. Н. Радищева, противопоставляемая в нравственном плане Державину как абсолютный идеал.

В параграфе «Полемика Ходасевича с концепцией личности Державина в критике 1860-х годов» прежде всего анализируется имеющая ключевое значение для понимания ходасевичевского отношения к жизнетворческим установкам шестидесятников статья «Лопух» (1932). Здесь Ходасевич показывает на примере дневниковых признаний Н. Г. Чернышевского характерное для шестидесятников стремление заместить любовное влечение теоретическими представлениями о женской привлекательности, понимаемой в духе учения об эмансипации: Чернышевский убежден, что демократические взгляды либо соответствующее образование играют определяющую роль в создании семьи, а влияние женской красоты, возникающее отсюда иррациональное чувство любви, по его мнению, или ничего не значат, или отходят на второй план. Таковое отношение к любви Ходасевич характеризует как условное.

Предполагается, что акцентирование данной идейной установки Чернышевского по поводу места в человеческой жизни любовного чувства полемически направлено против интерпретации влиятельным критиком-шестидесятником эпизодов державинских «Записок» с участием Екатерины II, Державина и Потемкина; Н.А. Колтовской, Державина и Александра I, в которой не учитывается роль женской красоты в общественных отношениях в самом широком смысле этого слова. В связи с этим исследуется сюжетная линия Н. А. Колтовской в биографии Ходасевича «Державин». Ходасевич при изложении дела Колтовской, в пику Чернышевскому, акцентирует мотив ее женских чар в политической и общественной жизни Российской империи в 1790-1800-е годы. Кроме того, Ходасевич связывает в системе персонажей своей биографии образ Колтовской с образом Екатерины II, акцентируя такие портретные атрибуты этих героинь, как голубые глаза и красоту и привлекательность.

Ходасевич подробно останавливается на обстоятельствах дела Н. А. Колтовской, обнажая таким образом тенденциозность Чернышевского в его характеристике как мелкого и ничего не значащего. По Ходасевичу, именно чары Колтовской оказались решающей причиной указа Александра о подтверждении прав Сената, что повлекло за собой министерскую реформу. На примере подобного эпизода с М. А. Нарышкиной (фавориткой императора) Ходасевич показывает подвластность Александра влиянию женской красоты в ущерб законности.

Ходасевич подробно рассказывает о взаимоотношениях Державина и Колтовской, комментируя частые посещения летом 1808 года тридцатилетней «красавицей, модницей и богачкой» 64-летнего поэта в его имении Званка. В своей реконструкции романа престарелого поэта и молодой красавицы Ходасевич опирается на собственное биографическое прочтение анакреонтических стихотворений Державина, вошедших в цикл 1808 г., посвященный Колтовской («Альбаум», «Посылка плодов», «Прогулка», «Задумчивость»). Причем, в этот же цикл Ходасевич включает такие анакреонтические стихотворения Державина, как «Всемиле» и «Нине» (оба датируются 1808 г.).

Колтовская, в изображении Ходасевича, не собиралась походить на идеальную лирическую героиню поэзии Державина. Она на практике убедилась, что не «добродетелью» «сильна» женская красота, и сполна воспользовалась своим даром для устройства себе беззаботной и веселой жизни.

В системе персонажей «Державина» мотив нежелания походить на идеальных лирических героинь связывает образ Колтовской с образом Екатерины. По Ходасевичу, Екатерина прекрасно сознавала власть своей красоты и активно использовала этот дар для собственных, а, значит, и государственных целей. Эротический момент в образе Екатерины подчеркивается Ходасевичем уже в сцене ее первого появления на страницах биографии «Державин», когда она лично возглавила поход на Петергоф полков, принявших участие в июньском перевороте 1762 года. Кроме того, Ходасевич обнажает каламбурное значение известной аллегорической скульптуры Екатерины с рогом изобилия в руках, изваянной Ф. И. Шубиным. Традиционная символика «рога изобилия» («женская власть»), по Ходасевичу, символизирует взаимоотношения Екатерины с «временщиками», в частности, с Г. А. Потемкиным.

Державин отводил силе женской красоты область своих человеческих, суетных желаний. Однако при этом, в отличие от Потемкина, Павла или Александра, не покорялся своим любовным увлечениям вполне, памятуя о своем «пророческом» призвании как на служебном, так и на поэтическом поприще. Религиозное мировоззрение Державина, трактуемое Ходасевичем в терминах книги Екклезиаста, в конечном итоге, определяло и его отношение к любви.

Подробное рассмотрение Ходасевичем ясных и естественных взглядов Державина на любовь, женскую красоту и ее роль в общественной и государственной жизни объективно работает на обнажение лицемерности морали «новых людей» в эпоху Чернышевского и Добролюбова, морали, основанной не на традиционном обожествлении идеала женственности и красоты, а на удовлетворении «материалистических» потребностей «раскрепощенной» женщины. Имеется в виду прежде всего практика menage a trois, обычная среди шестидесятников.

По мнению Ходасевича, генезис «новой» морали шестидесятников, точнее говоря, их лицемерия, оправдываемого идеологическими соображениями, можно обнаружить уже во взглядах их кумиров – А. Н. Радищева и его окружения. В «радищевском» эпизоде в биографии «Державин», в котором дается характеристика рода занятий Державина во время его командировки в Валдаи в 1767 году, Ходасевич обнажает автореферентность повести А. Н. Радищева «Путешествие из Петербурга в Москву и, тем самым, указывает на условность «позы» ее главного героя, обусловленную идеологическими соображениями. По Ходасевичу, моралистическая позиция осуждения половой распущенности, занятая героем «Путешествия…», противоречит свидетельствам современников о любовном быте биографического Радищева, особенно об обстоятельствах его пребывания в Лейпциге. В контексте биографии Ходасевича филиппика Радищева против развратных валдайских «девок» трактуется в комическом плане посредством обнажения ее каламбурного значения, а также – введения карамзинского кода: в диссертации показано, что автореферентный сюжет в повести Радищева, прочерченный Ходасевичем, является буквальной реализацией фигурального дискурса карамзинского стихотворения «Исправление» (1797), в котором высмеивается ханжеское отношение к светской морали. Таким образом, Радищев, в изображении Ходасевича, вследствие приобретенного венерического заболевания «лишившийся способности грешить» (Карамзин), бросился в другую крайность и стал завзятым ханжой.

Указание на комизм, присутствующий в ригористической позе «путешественника», является сопутствующим фактором при обнажении Ходасевичем глубоко серьезного, идеологического аспекта в радищевском подходе к теме эротики, имеющего непосредственное отношение к вопросу о генезисе морали шестидесятников.

Итак, по Ходасевичу, биографическая и литературная личность Радищева в эпизоде филиппики против распущенных валдайских нравов не совпадают, и, таким образом, утверждения шестидесятников об «искренности» автора «Путешествия из Петербурга в Москву» обнаруживают свою идеологическую ангажированность. По Ходасевичу, если искать настоящего отношения Радищева к теме эротики, то в его «Житии Федора Васильевича Ушакова», где главный герой, умерший от венерического заболевания, изображается как чуть ли не святой, в соответствии с жанром этого произведения, обозначенным в заголовке. Здесь Радищев оправдывает «шалости» своего друга ради проявленных им качеств «борца за права человека», что напоминает об аналогичной жизнетворческой стратегии Чернышевского, закрывавшего глаза на измены жены ради ее «демократических убеждений». В любом случае, и у Радищева, и у Чернышевского вопросы нравственности, в собственном смысле этого слова, отходят на второй план, становятся темой, спекуляция на которой представляется эффективным идеологическим и политическим оружием. Таким образом, обвинение шестидесятников в адрес Державина по поводу лицемерия поэта в своих стихах переадресуется Ходасевичем их кумиру, – автору «Путешествия из Петербурга в Москву».

В биографии Ходасевича судьба Державина пересекается с Радищевым и его окружением также при освещении обстоятельств дела потемкинского комиссионера Гарденина и борьбы Державина против принятия «указа о вольных хлебопашцах».

По мнению Ходасевича, антипотемкинская сатира Радищева в главе «Спасская полесть», посвященная бедственному положению солдат, участвовавших в русско-турецкой войне 1787-1791 гг., является частью антипотемкинской, антиимперской политики, которую вели масоны, входившие в ближайшее окружение автора «Путешествия из Петербурга в Москву» (С. Р. Воронцов, А. Р. Воронцов, Н. В. Репнин и др.) в собственных, эгоистических интересах и в интересах своей «партии». Державин, исполнявший должность тамбовского губернатора, оказался жертвой интриги Воронцовых: он был предан суду, формально, за превышение служебных полномочий, фактически, за оказанную поддержку потемкинскому комиссионеру Гарденину, закупавшему на Тамбовщине хлеб для армии. Точка зрения Ходасевича нами выясняется посредством сопоставительного анализа данного эпизода «Державина» с историческими и мемуарными свидетельствами современников Л. Н. Энгельгардта, А. В. Храповицкого и др., которые послужили его источниками.

В биографии «Державин» ситуация вокруг «дела Гарденина» аналогична ситуации, возникшей в царствование Александра, когда Державин в должности министра юстиции сразился с окружением Радищева за сильную государственную власть в России и за это поплатился своим портфелем. Как показывает Ходасевич, «указ о вольных хлебопашцах», инициированный в кругу Воронцовых и стоящего за ними Радищева, был столь же противозаконен, как и попытка Александра решить дело в пользу креатуры своей фаворитки М. А. Нарышкиной. И в том, и в другом случае проявляется полная зависимость государя от своего окружения, что подрывало его авторитет и ставило под угрозу само существование Российского государства как империи.

Именно в связи с противодействием Державина введению в законную силу данного указа в кругу Воронцовых активно муссировались слухи о его неблаговидном поведении по отношению к автору «Путешествия из Петербурга в Москву» (слухи о доносе, приписывание эпиграммы «Езда твоя в Сибирь…»). В диссертации отмечается употребление «врагами» Державина нравственно-моралистических категорий в политических целях как источник соответствующей особенности в дискурсе шестидесятников.

Ходасевич употребляет грибоедовский код для характеристики Радищева и его масонского окружения. Воронцовы в его изображении выступают в амплуа злобных сплетников, типичных представителей «фамусовского общества»; афиширование Радищевым своих вольнолюбивых взглядов и приобщение к ним через посылку скандальной книги Державина, находит соответствие в провокационном поведении Репетилова; деятельность Н. В. Репнина моделируется в соответствии с известным «молчалинским» правилом, согласно которому игра на человеческих слабостях «полезного человека» позволяет добиться его расположения и, в конечном итоге, приводит к жизненному успеху.

Таким образом, по Ходасевичу, если Державин в своей служебной и поэтической деятельности отстаивал интересы России, то Радищев и его масонское окружение (Воронцовы, Н. В. Репнин и др.) руководствовались в проводимой ими антиимперской политике эгоистическими, «групповыми» соображениями. Ходасевич показал тенденциозность Чернышевского и других критиков 1860-х гг., неизменно характеризовавших Александра I и его сподвижников-реформаторов, в число которых входил и Радищев, как мудрых и просвещенных государственных деятелей, а Державина – как «дикого» и необразованного человека. В интерпретации Ходасевича, Державин оказывается выше страстей в своем твердом соблюдении закона, в отличие от шестидесятников во главе с Чернышевским и их кумиров из окружения Радищева: те и другие мнили себя «просветителями» народа, а в своей личной жизни были в полной зависимости от капризов очаровавших их женщин. Ходасевич не только опровергает трактовку Чернышевским и другими критиками 1860-х гг. служебной и поэтической деятельности Державина как «дикой» и «невежественной», обусловленной карьерными соображениями, но и подвергает сомнению саму способность этих критиков правильно судить о жизни и разбираться в человеческих отношениях.

В целом, по Ходасевичу, литературная и биографическая личность Державина, при всем своем различии, по своей значимости были адекватны друг другу. Об этом свидетельствует хотя бы высокая оценка писателем государственной службы заглавного героя своей биографии, совершенно равноправной по своему религиозному пафосу его поэтической деятельности. Пушкин и его «последователи», как показывает Ходасевич, не учли этого «четвертого измерения» служебной деятельности Державина, «Боговдохновенного поэта» и не менее «Боговдохновенного строителя» новой могучей России; проигнорировали высокий, трагический план, неизменно сопутствующий подобной деятельности Божьего избранника. «Пророк» в поэзии, обретший свой Дар от Бога, и «человек» в жизни, в своих поступках руководствующийся ее законами, установленными, в конечном итоге, тем же Богом, – такова позиция Державина в писательской иерархии Ходасевича. И эта позиция уникальна. В представлении Ходасевича, Державин буквально богоподобен, в пределах, доступных смертному человеку и гениально обозначенных в самой знаменитой оде поэта «Бог». «Божественное сыновство человека», – так определяет Ходасевич открывшуюся Державину в поэтическом парении гармоническую связь между его биографической и литературной личностью, выражаясь в других терминах, связь между поэтической и человеческой ипостасями цельной и неделимой личности.

В третьей главе диссертации «Концепция личности Н. М. Карамзина и И. И. Дмитриева в историко-биографических произведениях Ходасевича» анализируется ходасевичевская концепция личности писателей-сентименталистов, на примере указанных в заглавии главы «родоначальников» данного направления в русской литературе.

В параграфе «Концепция личности писателей-сентименталистов в очерке Ходасевича “Дмитриев”» анализируется ходасевичевская концепция нетождественности литературной и биографической личности писателей-сентименталистов на примере жизнетворческой позиции Карамзина и Дмитриева. По мнению Ходасевича, литературная личность писателей-сентименталистов – наивный, простодушный и чувствительный поэт – карикатура и профанация личности биографической. В жизни писатели-сентименталисты были гораздо «умнее», чем в своем творчестве.

Главный герой очерка изображается более чувствительным, чем это зафиксировано в его мемуарах «Взгляд на мою жизнь», в соответствии с основной характеристикой его литературной личности, данной Ходасевичем. В изображении Ходасевича, в самый момент казни Пугачева Дмитриев якобы «зажмурился», хотя, согласно мемуарам, тот только притворился, что зажмурил глаза, а на самом деле жадно следил за преступником. Таким образом, Ходасевич акцентирует внимание читателей на таких качествах биографической личности Дмитриева, проявленных им уже в юном возрасте, как любопытство к смертной казни и умение притворяться. Свободное отношение биографического Дмитриева к нравственным нормам, продемонстрированное им во время казни Пугачева, говорит о поверхностности его «ума», о его человеческой, душевной непривлекательности.

Аргументируя выдвинутый тезис о нетождественности биографической и литературной личности писателей-сентименталистов, Ходасевич ссылается на характерную книгу Дмитриева «Апологи» (1826), нарочитая тривиальность которой вызвала в свое время пародии Н.М. Языкова и, возможно, А.С. Пушкина. По его мнению, факт публикации этих стихов и приписывания им автором «достоинства поэзии» является следствием культивирования условных форм в искусстве, которое было характерно для всех писателей-сентименталистов.

По мнению Ходасевича, сентименталисты боролись с условными формами русского классицизма и стремились ввести в поэзию непосредственное чувство. Однако, в конечном итоге, они лишь заменили устарелые условности новыми. Новый лирический герой, введенный в литературу сентименталистами, в данном смысле ничем не отличается от героя классицистов: он столь же условен, выдуман, далек от реальных человеческих переживаний. Гоняясь за новыми условностями в поэзии, сентименталисты проглядели Державина, по словам Ходасевича, «родоначальника русского реализма».

В параграфе «Соотношение литературной и биографической личности Дмитриева в биографии Ходасевича “Державин”» рассматривается реализация теоретического положения Ходасевича о соотношении литературной и биографической личности писателей-сентименталистов на примере образа Дмитриева в биографии «Державин». Поведение этого персонажа сатирически изображается Ходасевичем в рамках «футлярного» дискурса русской классической литературы.

В сцене знакомства Дмитриева с Державиным и его супругой надетая маска чувствительного поэта мешает гостю разглядеть живое человеческое участие со стороны гостеприимных хозяев, делает его душевно близоруким. Жизнетворческое поведение Дмитриева в данной сцене построено по принципу реализации разговорной идиомы «он не видит дальше своего носа». Знаком этой реализации является следующая портретная деталь героя Ходасевича: Дмитриев «косил глаза на конец длинного, тонкого своего носа». В изображении Ходасевича культивируемая Дмитриевым как поэтом-сентименталистом робость и чувствительность сочетается с щегольской формой поведения, подразумевающей выход за рамки приличий: якобы Дмитриев посетил Державина и его супругу «в неурочный час». Сопоставление с источником этой сцены – соответствующим фрагментом мемуаров Дмитриева «Взгляд на мою жизнь» – обнаруживает тот же самый прием смещения акцентов в соответствии с концепцией личности писателей-сентименталистов, который был употреблен Ходасевичем в очерке «Дмитриев» при описании сцены казни Пугачева. Согласно мемуарам, биографический Дмитриев, в отличие от своего литературного двойника, представленного в произведении Ходасевича, соблюдает принятые нормы поведения и поступает адекватно ситуации. Поведение Дмитриева в изображении Ходасевича вписывается в концепцию сентименталистского литературного дискурса. Дмитриев, в изображении Ходасевича, нарушает одни условные формы поведения в обществе, чтобы следовать другим. Надетая маска чувствительного поэта скрывает от него настоящее человеческое чувство. Если принятые формы поведения в обществе регулируют поведение людей, то робость, напущенная на себя героем, безнадежно отчуждает его от реальности. Жизнетворческое поведение Дмитриева в изображении Ходасевича сопоставимо с поведением «футлярных» героев русской классической литературы.

Конструктивную роль в ходасевичевской концепции личности Дмитриева играет полемика с известным мемуарным свидетельством последнего по поводу двусмысленного поведения Державина по отношению к А. П. Сумарокову, согласно которому первый был способен тайно подсмеиваться над своим старшим современником.

Эта характеристика Ходасевичем переадресуется Дмитриеву. Прежде всего Ходасевич показывает, что позиция Дмитриева по отношению к «Беседе» и к Державину была двусмысленной. Как поэту, соратнику Карамзина, Дмитриеву должны быть чужды и непонятны стихи Державина, смешна идеология и деятельность «Беседы». В этой связи Ходасевич акцентирует чисто формальное отношение Дмитриева к «Беседе»; сопоставляет его деятельность в качестве правщика стихов Державина с деятельностью А. С. Шишкова – героя эпиграммы А. С. Пушкина «Угрюмых тройка есть певцов...» (1815), либо «святых» Панкраса, Мамера и Жерве – героев французской сатирической эпиграммы под говорящим названием «Ледяные святые» (Saints de glace), врагов весны и пробуждения всего живого. По мнению Ходасевича, Дмитриев и другие писатели-сентименталисты, стараясь в качестве «правщиков» «загнать» естественную, живую поэзию Державина в условные рамки «науки поэзии», в конечном итоге, убивают ее мощный и глубокий дух.

Согласно Ходасевичу, сочетание высоких, «поэтических», понятий с низкими, «прозаическими», выраженное соответствующими стилистическими средствами, которое является фундаментальным качеством державинской поэзии, – выше понимания Дмитриева. В этой связи в диссертации приводятся акцентированные Ходасевичем примеры неверного толкования Дмитриевым стихов Державина, написанных по случаю торжества в доме Потемкина, «Прогулки в Сарском селе», оды «На кончину благотворителя». Указываются источники концепции Ходасевича в переписке Дмитриева и Карамзина. Реконструкция их отношения к поэзии Державина, произведенная в творчестве Ходасевича, рассматривается в широком историко-литературном контексте 1920-1930-х годов, на примере анализа романа Ю. Н. Тынянова «Пушкин». Как и Ходасевич, Тынянов акцентировал лицемерие Карамзина и Дмитриева по отношению к Державину. Их насмешки были вызваны прежде всего стихами Державина, построенными на сочетании «высоких» и «низких» понятий. Ходасевич предлагает читателю сопоставить мнение Дмитриева и Карамзина по поводу обсуждаемой особенности державинской поэтики с известным высказыванием Гоголя по поводу «крупного слога» Державина. Тем самым Ходасевичем подчеркивается «душевная черствость» и «литературная близорукость» Дмитриева и Карамзина как характерных писателей-сентименталистов, которые при чтении стихов Державина, посвященных смерти, вместо «меланхолически-глубокого чувства» (Гоголь) испытывали иронию.

Таким образом, по Ходасевичу, Дмитриев скрывал свое истинное отношение к убеждениям «беседчиков» и к поэзии Державина. Поэтому он мог посещать заседания этого общества и играть роль друга Державина. Тайно подсмеивавшийся над Державиным и «беседчиками» Дмитриев, тем не менее, вместе с ними обедал и занимал почетную должность попечителя одного их четырех беседных разрядов. Ходасевич реконструировал отношение Дмитриева к Державину и к «Беседе» по образцу дмитриевского анекдота о лицемерном поведении Державина по отношению к А. П. Сумарокову и, следовательно, переадресовал Дмитриеву упрек в двуличии, высказанный тем Державину.

В параграфе «Соотношение литературной и биографической личности Карамзина в биографии Ходасевича “Державин”» анализируется ходасевичевская концепция личности Карамзина. Эпизод знакомства Карамзина с Державиным в диссертации рассматривается как наиболее характерный для понимания ходасевичевского отношения к щегольскому жизнетворческому поведению, которое культивировалось Карамзиным и писателями-сентименталистами в 90-е гг. XVIII века. Прежде всего приводятся свидетельства очевидцев по поводу поведения Карамзина во время знакомства с Державиным, а именно – И. И. Дмитриева в переложении Д. Н. Бантыш-Каменского, Д. Н. Блудова и К. С. Сербиновича в передаче Я. К. Грота; анализируется новейшая интерпретация Ю. М. Лотманом жизнетворческого поведения Карамзина в данном эпизоде его биографии. В этой связи в диссертации особенное внимание обращается на те моменты в концепции Лотмана, которые находят свое соответствие в концепции Ходасевича, в частности, трактуемое Лотманом в позитивном плане наблюдаемое в поведении биографического Карамзина противоречие между скандальностью и положением просителя. В отличие от Лотмана, Ходасевич подчеркивает данное противоречие. Ходасевич рисует образ Карамзина в качестве пародии на героя его «Писем русского путешественника» – «чувствительного вояжера, легко скользящего по поверхности трагических европейских событий 1789-1790 гг.», – для этой цели интенсивно вводя в структуру этого персонажа субстрат богатой сатирической традиции русской литературы последней трети XVIII-первой трети XIX вв. в изображении щеголей и петиметров (Д. И. Фонвизин, И. А. Крылов, И. И. Дмитриев, Н. В. Гоголь и др.).

По Ходасевичу, Карамзин во время визита к Державину, в присутствии лиц, близко стоящих ко двору, восторженно отзывался о Французской революции, очевидцем которой он стал во время своего заграничного путешествия. Эта бестактность, поставившая Державина и его супругу в неловкое положение, явилась результатом реализации культивируемых Карамзиным принципов жизнетворческого поведения. Ходасевич, реконструируя подробности речи Карамзина по «Письмам русского путешественника», пародирует литературную маску автора, обнажая ее условность. Карамзин в его изображении представляется не только «глупее» своего реального прототипа, но и «глупее» героя, созданного этим самым прототипом, – «русского путешественника». Этот тезис в диссертации доказывается посредством сопоставительного анализа речи героя Ходасевича с соответствующими эпизодами карамзинских «Писем русского путешественника», в ходе которого, в частности, показывается ироническое обыгрывание Ходасевичем пародийного дискурса автора «Писем…».

Точно так же Ходасевичем травестируется характерная для карамзинского жизнетворческого дискурса тема запретной любви. В диссертации показывается трактовка Ходасевичем свидетельств очевидцев по поводу поведения Карамзина в эпизоде знакомства с Державиным в интимно-эротическом плане. Ходасевич моделирует ситуацию по образцу взаимоотношений героя произведений Карамзина с замужней женщиной, – «нежнейшего друга» («Послание к женщинам», 1795 г.), воспитывающего ее душевные качества и вкус к изящному, подготавливающего ее к роли арбитра эстетической красоты, законодательницы мод. Ходасевич акцентирует культурно-историческую и литературную интертекстуальность впечатлений своего персонажа о Франции и, тем самым, обнажает их условность, опосредованность современным французским искусством и словесностью. Эта особенность карамзинского дискурса подчеркивается Ходасевичем посредством контаминации в речи его персонажа наиболее характерных в данном смысле мотивов «Писем русского путешественника», главный герой которых воспринимает любовный быт французского королевского двора через призму своего экзальтированного отношения к произведениям архитектуры, живописи и поэзии, посвященным данной тематике. По Ходасевичу, именно поэтому увлеченный французским искусством «русский путешественник» не мог избежать двусмысленности в изображении носившей траур Марии-Антуанетты, сравнив ее, в соответствии с каноном французской эротической поэзии второй половины XVIII века, с розой, «на которую веют холодные ветры». Тем самым Карамзин, по Ходасевичу, намекал на слухи, порочащие моральный и человеческий облик королевы (двусмысленная роль в деле с «ожерельем королевы» и в казни Фавраса, «оргии» в Малом Трианоне и т.д.).


загрузка...