Традиции культуры управления в исламе и их современное значение (опыт Турции и Пакистана) (19.10.2009)

Автор: Барковская Елена Юрьевна

Примерно с первой половины XVII в. в османской и могольской культуре управления давали себя знать разнообразные симптомы инволюционного состояния государственно-административной структуры, при котором внутреннее усложнении ее состава и функций не приводило к повышению управляемости как таковой. Правители обеих стран, а также их окружение продолжали следовать инерции средневеково-исламского миропонимания, сохраняя приверженность изживавшим себя религиозно-политическим установкам. Все это наряду с неблагоприятным стечением обстоятельств военно-политического, экологического, демографического свойства привело к ослаблению Османской и Могольской империй. То, что упадок их былой мощи приходился на время нарастающей активизации колониальной политики ряда европейских стран, имело роковые последствия для всего мусульманского мира, поскольку лишь эти империи (наряду с Цинским Китаем и Токугавской Японией) к временам позднего средневековья являли собой высокоцентрализованные (по средневековым меркам) государства с мощным бюрократическим аппаратом. Их окружало обширные территории догосударственных этнополитических образований с родоплеменными устоями, а также государств со слабой централизацией, частыми династийными кризисами, малоразвитым административным аппаратом и т.п.

5. Исследование культурологических аспектов политической модернизации Османской империи, превращавшейся в полуколонию, и мусульманского сообщества Могольской империи, которое после ее английского завоевания оказалось в составе Британской Индии, позволило выявить существенные и поныне значимые последствия того, что происходило в обоих случаях с культурой государственного управления еще на начальной стадии модернизационного процесса.

На данной стадии Османская империя являла собой пример устойчивого поддержания преемственности с многовековыми управленческим опытом, накопленным в лоне исламской цивилизации. Британскую Индию характеризовал запуск колониально-административного механизма, который был создан по воле метрополии, работал по заданной ею программе, а потому функционировал в качестве инородного (иноцивилизационного) по отношению к местному обществу образования. Приступая к частичному освоению европейских достижений в ходе административных преобразований, осуществлявшихся с тем, чтобы отвести угрозу колониализма от своего трона и государства, а также привести страну в упорядоченное и стабильное состояние, султаны – реформаторы не упускали случая использовать многовековой опыт традиционно-исламской управленческой культуры управления для нейтрализации, по возможности блокирования оппозиции реформам со стороны консервативно настроенного большинства улемов, иных служителей ислама, со стороны ведомых ими мусульманских масс. Это находило отражение в том, что:

– цель проводимых преобразований официально отождествлялась с восстановлением восстановление исконного, истинно исламского порядка, а нововведения «обволакивались» традиционно-привычной для мусульманских масс оболочкой;

– не упуская из вида необходимость оперативного и тактически маневренного отлаживания взаимоотношений с высокоавторитетными улемами, султаны-реформаторы выступали в ранге носителей «богоданной власти»;

– реализации реформ предшествовало их обсуждение с улемами и сановниками в традициях шуры (тур. мешверет);

– под обновленческие преобразования подводилась правовая основа в виде султанского указа и в виде фетвы, которую издавал шейх-уль-ислам в качестве главы османской иерархии мусульманских духовных лиц;

– моральная оправданность реформ выводилась из официального заверения относительно их соответствия принципу исламской справедливости (тур. адалет).

Суммируя те привнесения в османскую культуру государственного управления, которые имели место на начальном этапе модернизационного процесса, следует отметить, что усилиями Махмуда II (1808–1839) и его ближайшего окружения из столичной бюрократии по европейскому примеру обновлялась не только административная структура Османской империи. Намечались перемены в культуре управленческого персонала, когда на смену «людям пера» старой формации во вновь создаваемые государственные ведомства приходили лица с образованием европейского типа, среди которых были и выпускники учрежденных султаном светских школ, и молодые люди, которых он посылал на учебу в Европу.

С именем Махмуда II связано оснащение османской культуры государственного управления методами социально-психологической переориентации поведенческих нормативов на умиротворенно-спокойное восприятие иноцивилизационных (европейских) культурных заимствований. В свете такой переориентации особо примечательны попытки введения моды на европейскую одежду. Смысл новой моды не сводился к европеизации: за изъятием из поля зрения внешних свидетельств межсословных и внутрисословных перегородок, а также прочих градаций, свойственных средневековому обществу, стоял внешне-формальный унификационный эффект формирования новой общности, уже развернутой в сторону Европы.

Все это способствовало тому, что еще на первом этапе модернизации Османской империи удавалось избегать долговременных и кровопролитных массовых выступлений традиционалистского типа.

На этом фоне достаточно резким контрастом выглядели события, связанные с начальным этапом утверждения английского владычества в Индии. Они характеризовались тем, что:

– антиколониальная борьба зачастую принимала форму джихада;

– наряду с идеализацией раннеисламского прошлого и с ретроспективным взглядом на жизнь в мире сем, с теоцентристской ориентацией на мир иной в мусульманской политико-правовой культуре утверждались традиции отчуждения от «христианской Европы» и навыки насильственного возмездия за покушение на «мир ислама» со стороны неправедного «неверия»;

– массовая психологическая предрасположенностью к явному и активному либо внешне пассивному антиколониальному сопротивлению поддерживалась подавляющим большинством улемов, преподавателей исламских учебных заведений, суфийских шейхов и т.д.

Выводя за скобки верхнего уровня государственной жизни традиции исламской культуры управления, метрополия устанавливала жесткий авторитарный режим, базировавшийся на чуждой местной традиции цивилизационно-культурной основе.

Колониальная администрация проявляла заинтересованность лишь в низшем персонале из «туземцев», наделенных минимумом общей образованности и конкретных профессиональных умений применительно к канцелярской работе, техническому, медицинскому обслуживанию и т.п. Соответственно не было и речи об освоении выходцами из местного населения современных (по тем временам) административно-управленческих навыков, ведь они приобретались, в основном, на высших, в меньшей мере – на средних ступенях бюрократической иерархии.

Трудно переоценить историческое значение того, что к середине XIX в. параллельно официальному модернизационному потоку в Британской Индии, равно как в Османской империи развивался неофициальный поток, который продвигался усилиями представителей местного «образованного класса» из числа выпускников учебных заведений европейского уровня. Это событие имело решающее значение для развития второго этапа политической модернизации.

К тому времени британские власти уже завершали обустройство системы управления Индией: ядро государственно-политического механизма составляли колониальная армия, подчиненная центральному гражданскому контролю, а также Индийская гражданская служба (ИГС), комплектовавшаяся исключительно выходцами из метрополии и выступавшая связующим звеном в механизме взаимодействия верховной власти Великобритании со средним и низшим звеньями колониальной администрации. Однако метрополия уже столкнулась с тем, что она не в силах управлять Индией прежними методами прямого военно-политического диктата. В расчете на придание английской короне ареола преемственности с Могольской империей в 1877 г. был созван дарбар (съезд индийской знати), на котором королева Виктория была торжественно провозглашена императрицей Индии. В 1911 г. грандиозный дарбар проходил в Дели, во дворце Великих Моголов, где состоялась коронация Георга II в качестве императора Индии. Одновременно с попыткой привнести в индийскую политическую культуру систему лояльностей, сложившихся в Великобритании, метрополия начинала (на без давления с индийской стороны) допускать представителей местного населения к выборам в консультативно-законодательные органы при центральной и провинциальных администрациях.

В начале ХХ в. в Британской Индии были осуществлены реформы, способствовавшие отделению судебной ветви власти от исполнительной. На территории с исповедующим ислам населением распространялось действие колониальной юстиции, которая руководствовалась нормами административного, гражданского и уголовного права метрополии. За шариатом сохранялась правовая регламентация мусульманских семейно-брачных и сопряженных с ними имущественных отношений.

В 1935 г. была принята колониальная конституция в виде Закона об управлении Индией.

Тем временем Османская империя переходила на положение полуколонии, развитие которой определялось многообразным воздействием как внутренних импульсов, так и давления извне – со стороны европейских держав.Это давление усиливалось по мере того, как под контроль отдельных держав попадали прерогативы экономического и хозяйственно-правового суверенитета Османской империи. Концентрируя внимание на фактах дискриминации нетурецкого (главным образом, христианского) населения страны, державы настаивали на гражданском равноправии, на выравнивании юридического статуса мусульман и немусульман. Однако в фокусе таких требований находилась защита от произвола османской администрации не столько лиц христианского вероисповедания в целом, сколько местных контрагентов европейского капитала из христиан (греков, армян и т.д.). Навязывая Османской империи реформы в интересах собственной внешней политики, а также обеспечения условий наибольшего благоприятствования «своему» капиталу, европейские державы выдерживали курс на переход империи «к европейской социальной модели» с ее моралью и ценностями.

В этих условиях за решение судеб страны взялись представители нарождавшейся турецкой интеллигенции и патриотически настроенной столичной бюрократии. В 60–70-х годах XIX в. то были «новые османы», а к рубежу XIX–XX вв. – младотурки.

Предтечей этих первых турецких конституционалистов был Мустафа Решид-паша (1800–1857), по чьей инициативе состоялось вступление Османской империи в эпоху реформ танзимата (1839–1871). Если учесть, что карьера этого выдающегося государственного деятеля на поприще дипломатии и государственной службы начинались в правление Махмуда II, то вряд ли представится случайной преемственность между султанскими обновленческими преобразованиями и танзиматскими реформами.

С именем и деятельностью Мустафы Решид-паши были связаны две главные линии преемственности в культуре государственного управления. Первая состояла в развитии стратегического искусства и тактического умения блокировать традиционалистскую оппозицию реформам. Вторая линия преемственности реализовалась в виде своеобразной идейно-политической эстафеты, которую из рук Мустафы Решид-паши принимали, а затем передавали друг другу его последователи. Поскольку они имелись и среди видных государственных деятелей новой формации, и среди турецких просветителей и реформаторов ислама, то первые турецкие конституционалисты смогли опереться на их идейно-теоретические наработки и достаточно быстро перевести в практику политических действий как на официальном, так и на неофициальном уровне.

Подступы к конституционализму нашли отражение в Гюльханейском хатт-и шерифе 1839 г., запечатлевшем собой первую попытку поставить вопрос о регламентации власти султана рамками светской законности, провозглашавшем принцип равенства всех подданных султана перед законом без различия вероисповеданий и национального происхождения. С принятием и обнародованием данного акта в культуру государственного управления вводилась традиция, которая базировалась на трех компонентах символического и обрядового свойства: на демонстрации непосредственной причастности султана к данному акту, на соблюдении принципа совещательности (шура) на этапе разработки его проекта; на организации таких торжеств по поводу его принятия и вступления в силу, которые подобали событию исключительно высокой религиозно–политической и государственной значимости.

Знаменательным событием явилось создание конституции 1876 г. Хотя султанские прерогативы не подверглись конституционному ограничению, был достигнут явный прогресс в деле структурирования имперской системы власти и управления по европейскому примеру, а также закрепления гражданского равноправия (фактически – только для мужчин). При том, что ислам объявлялся государственной религией, в конституции 1876 г. отразилась тенденция к переменам в государственно-конфессиональных отношениях: органам местного управления вверялся контроль над использованием доходов от вакфов, над размерами непосредственных отчислений на благотворительность и благодеяния; все школы переводились под государственный надзор, но исключалось вмешательство государства в дело религиозного образования.

Развитие неофициального потока модернизационного процесса определялось:

– выступлениями провозвестников просветительских идей и мусульманских реформаторов, руководствовавшихся стремлением преодолеть гибельное для мира ислама отставание от Европы, и высвободить единоверцев из пут предрассудков и суеверий, невежества и фаталистического упования на судьбу;

– выходом на арену общественно-политической жизни выразителей идеи национального возрождения, включавшей в себя обращение не только к наследию ислама, но также к этнокультурным традициям народов, его исповедовавших, к политическим европейским учениям;

– развертыванием конституционного движения, чьи идеологи и лидеры связывали с конституционализмом право народов на власть и суверенное развитие и видели в нем правовой оплот современного государственно-национального строительства по примеру Европы, но с учетом исторически сложившихся условий и традиций мусульманского Востока;

– формированием разнообразных культурно-просветительских, реформаторских объединений, политических партий и прочих объединений, которые, будучи еще весьма были далеки от европейских моделей, создавали новое по своим координатам поле общественно-политической активности.

В конечном результате менялась структура мусульманской политико-правовой культуры. Рядом с ее традиционно-средневековым компонентом выстраивался комплекс новых религиозно-политических воззрений и представлений, а также организационно-поведенческих навыков участия в общественной жизни и в политике. Логику такого участия все явственнее и очевиднее определяла ориентация на пример Европы с ее опытом государственно-национального строительства на конституционно-правовой основе.

Ко времени краха Османской империи видному турецкому мыслителю Зие Гекальпу (1876–1924), удалось разработать программу кардинального обновления страны, многими положениями которой руководствовался Мустафа Кемаль (Ататюрк), признанный архитектор новой Турции. Индийские мусульмане такой программы не имели, но с именем Мухаммада Икбала (1873–1938), признанного властителя дум мусульманской интеллигенции Индостана была связана идея образования Пакистана как отделившегося от Индии «государства для мусульман».

Ко времени ликвидации британского господства мусульманская политическая элита Индии не имела того опыта государственного управления, который традиционно накапливается многими поколениями и приобретается, в первую очередь, на должностях высшего ранга. Иначе обстояло дело в Османской империи, где из среды местных конституционалистов выходили не только лидеры оппозиции султанскому деспотизму, но также видные государственные деятели – инициаторы реформаторских преобразований.

6. Исследование процесса преобразования Османской империи – отсталой полуколонии с султанско-халифатским (теократическим) правлением в аграрно-промышленное государство со средним (по мировым меркам) уровнем развития, с организацией системы государственной власти и управления на началах республиканизма, парламентаризма, многопартийности и светскости, в числе многих иных факторов такой трансформации позволяет выделить ее политико-культурную составляющую. Усилиями Мустафы Кемаля Ататюрка (1881–1938), основоположника и первого президента этого государства решались труднейшие, исторически значимые для всего мусульманского Востока задачи: кардинальное обновление административно-правовой структуры страны, упразднение султаната и халифата, постепенный перевод культуры государственного управления на светскую основу, подведение правового, идейно-ценностного и социокультурного фундамента под реформирование турецкого обществ на светской и отчасти на религиозно-реформаторской основе.

В ходе исследования выяснилась однобокость подхода к деятельности Мустафы Кемаля, при котором она сводилась к так называемой европеизации. Приглядываясь к европейскому опыту государственно-национального строительства, он и его сподвижники извлекали уроки из практики и методов ранее осуществлявшихся реформ в Османской империи, из деятельности первых турецких конституционалистов – новых османов и младотурок.

Связывая воедино стратегию построения государства современного типа, создание предпосылок реформирования общества на гражданско-правовой основе и перевод отсталой полуфеодальной экономики на рельсы рыночного хозяйствования, Мустафа Кемаль неизменно принимал во внимание исламский фактор во всем многообразии его проявлений. Это преломлялось в гибкости и маневренности тактических приемов, в сочетании сравнительно долговременной поэтапной подготовки массового сознания к нововведениям с методом ускоренного «высаживания молодых черенков при выкорчевывании старых пней». В последнем случае практиковалось одновременное обнародование актов, которые могли вызвать негативную массовую реакцию, и тех, которые шли навстречу долгожданным народным чаяниям. Данный прием способствовал тому, что возможности консолидации религиозно-традиционалистской оппозиции обновленческим реформам значительно ослаблялись.

Осознавая инерционную силу стародавних традиций и предубеждений, отвращавших мусульманские массы от прогрессивных новшеств, Мустафа Кемаль последовательно противопоставлял ей не только мощь авторитарного однопартийного режима, но также авторитет власти, весомость личного примера главы государства (в этом случае фактически реализовались те традиционные приемы воздействия на мусульманское население, которые в свое время небезуспешно применял Махмуд II).

Успеху Мустафы Кемаля способствовали не только железная воля и неукротимость в достижении поставленной цели, высота личного авторитета, но также умение использовать любую возможность, чтобы всенародно обосновать моральную оправданность, т.е. справедливый характер проводимых преобразований. И дело не сводилось к одной лишь отзывчивости на адалет как почитаемый в народе нравственный идеал. Проявление чуткости к тонусу народных настроений, равно как и практическое подтверждение верности общенародным (национальным) интересам позволяло кемалистам в той или иной мере блокировать религиозно-традиционалистское неприятие «новшеств» и вводить в массовое сознание психологическую установку на новые ценностные ориентации.


загрузка...