Территории коллективной идентичности в современном французском дискурсе (16.11.2010)

Автор: Филиппова Елена Ивановна

Прежде всего, противопоставляются общинный (communautaire) и общественный (societaire) типы идентификации. Для первого, который может быть также определен как холистский, соответствующий социальным отношениям, основанным на силе традиции и культурного наследия, характерно доминирование «Мы-идентификации», принадлежности к коллективу. Внутри первого типа выделяются три формы идентичности, господствующие в различные эпохи: культурная, статусная и рефлексивная. Второй тип, индивидуалистский, соответствует социальным отношениям, основанным на согласованности рационально мотивированных интересов и добровольном объединении индивидов для защиты этих интересов. Для него характерна нарративная форма идентичности.

Социологическое осмысление кризиса идентичности состоит, во-первых, в признании его обусловленности другими коллективными кризисами – экономическими, социальными, символическими, нарушающими привычную структуру «Мы» или вовсе ее разрушающими. Во-вторых, в диагностировании различных составляющих кризиса идентичности: кризиса межпоколенной трансмиссии; кризиса стабильности; кризиса нормативной сферы, кризиса рациональности и морали. В-третьих, в констатации того, что вытеснение прежних форм коллективной идентичности радикально меняет природу социальных связей: по мере их диверсификации, они становятся слабыми, гибкими, эластичными; не слишком тесными, не слишком длительными, но и не слишком мимолетными и эфемерными.

Идея повествования, рассказа, является центральной в трактовке идентичности историками (Ф. Бродель, П. Нора, Ж. Нуарьель, С. Ситрон, К. Помян, А. Гржебин, А.-М.Тисс). Сегодня французские историки читают и расшифровывают национальную идентичность не столько через сходство, сколько через различие. Современные общества не рассматриваются больше как продукт Истории, они утверждают свою идентичность через отрицание прошлого. Содержание исторического рассказа меняется с течением времени, соответственно меняется и характер национальной идентичности: династической, монархической, затем революционной, республиканской и, наконец, социальной (или демократической) (П. Нора). Новое понимание национальной идентичности как явления многоликого и изменчивого, пришедшее на смену противопоставлению «натуралистского» и «культуралистского» подходов, предопределило особую роль культурного наследия, или общенационального достояния, как ее субстрата. «Национальная идентичность» представляет собой важнейшую для индивидуального самосознания эмоциональную и интеллектуальную связь с расширенным образом «мы», включающим как современников, с которыми индивид делит общее наименование, общий язык, общую территорию, историко-культурное наследие и символы, прошлое, настоящее и будущее, так и предыдущие и последующие поколения.

В социальной антропологии понятие «идентичность» с самого начала тесно переплетено с такими понятиями как этничность, культура и традиция. Это концепт, отсылающий к истокам и основаниям, к почве и местному колориту, к землям и территориям. Идентичность рассматривается в терминах экзогенный – эндогенный, оригинальный – заимствованный. За этими терминами угадывается идея обществ как отдельных замкнутых систем. Классический для антропологии метод монографического описания вольно или невольно способствовал такому пониманию, позволяя говорить об идентичности группы как о чем-то едином, раз и навсегда определенном и общем для всех ее членов.

Классическая антропология имеет дело в первую очередь с культурной формой идентичности. Индивидуальная идентичность в этой парадигме отражает систему представлений о структуре личности индивида, свойственную тому или иному обществу. По сути, она есть не что иное, как отражение структуры родства. Структуралисты (К. Леви-Стросс и его последователи) рассматривают идентичность через призму бинарных оппозиций: идентичность – инаковость; единство – многообразие; разъединяющая уникальность – объединяющая общность. Универсальный Человек и общечеловеческие ценности противопоставляются в рамках этого подхода отдельным, частным или групповым идентичностям.

В рамках постструктуралистской и постмодернистской парадигм акцент смещается на процесс конструирования идентичности, которая мыслится как феномен в высшей степени субъективный, зыбкий и изменчивый, как результат личного выбора индивида или договоренностей между всеми действующими лицами, участвующими в процессе выстраивания системы социальных связей. Акцент, делаемый современными антропологами на конструировании идентичности в постоянном диалоге с Другим (в том числе – с ближайшим Другим (Autre immediat М. Оже)), представление о различии как внутренней составляющей идентичности, наконец, традиционное самоопределение антропологии как науки о Другом и о различиях между культурами предопределяют исследование этого процесса в терминах гибридизации, креолизации и метисации (Ж.-Л. Амсель, М. Абелес, М. Оже, Ф. Лаплантин). В таком подходе отчетливо видна постмодернистская парадигма с ее отрицанием тотального и всеобщего, с утверждением идеи о многомерном индивиде (Ф. де Сэнгли) или даже о «расчлененном человеке» (homo fractalis Бодрийяра). Метафора метисации не должна вводить в заблуждение относительно наличия неких «чистых» культур, смешивающихся между собой. В этом состоит оппозиция принципу мультикультурализма, предполагающему сохранение культурного многообразия и сосуществование в рамках одного общества разных, не смешивающихся между собой культур.

Внимание антропологов привлекают также механизмы конструирования идентичности с опорой на «этнологическое наследие» (Ж.-Ф. Госьо); попытки, более или менее успешные, политических элит определить «идентичность» административной территории или избирательного округа, создать их привлекательный имидж, обосновать существующие или предлагаемые границы, (К. Бромберже, Ф. Пестей, С. Сань). Французское понимание «этнологического наследия» имеет выраженную специфику: во-первых, создаваемые музеи и коллекции не привязаны к какому-либо «народу» ни даже региону или старинной провинции, но сознательно ограничивают свой горизонт микро-уровнем конкретного жизненного пространства. Во-вторых, хранителей «этнологического наследия» интересуют не только сельская специфика и крестьянский быт: столь же достойными внимания считаются закрывающиеся заводы или шахты; жилой дом-коммуна, спроектированный архитектором Ле Корбюзье; развалины бывшего концлагеря, где в период 1940-1945 гг. содержались цыгане; средневековая часовня для прокаженных. В-третьих, инициаторами создания микро-музеев или других форм сохранения «этнологического наследия» часто выступают «новоселы», люди, недавно поселившиеся в данном месте. Для них участие в этой деятельности является способом включиться в жизнь местного сообщества, добиться признания в качестве «местных» благодаря знанию локальной истории, почувствовать эмоциональную связь с новым местом жительства.

Каждая дисциплина имеет определенные методологические и методические ограничения, не позволяющие понять изучаемый феномен во всем его многообразии (поэтому большинство исследователей настаивает на необходимости междисциплинарного подхода к его изучению). На уровне психологии он фактически сводится к процессам идентификации, саморепрезентации и «Я»-концепциям, тогда как коллективные формы идентичности остаются на втором плане. На социологическом уровне, напротив, исчезает из поля зрения индивид. Соответственно, если психологи изучают кризис идентичности, имея в виду состояние индивида, возникающее в ситуациях нарушения ощущения единства и постоянства личности (переходный возраст, миграция, резкое изменение социального статуса, и т. п.), то социологов волнует кризис идентичностей, проявляющийся в том, что традиционные формы групповой идентификации – нация, социальный класс, община теряют смысл, а основанные на них социальные связи и чувство солидарности ослабевают. Антропологи совмещают оба подхода. В одном случае в центре анализа находится индивидуальная идентичность (как правило, ее культурная форма), изучение которой дополняет исследование социальной структуры группы, членом которой является индивид. В другом случае исследователей интересует коллективная идентичность в значении чувства принадлежности к группе. Наконец, разработка категории «этнологического наследия» и внимание к коллективным формам памяти сближают антропологический подход к изучению идентичности с историческим.

Глава 2: «Идентичность в междисциплинарной матрице» посвящена междисциплинарному консенсусу, достигнутому в трактовке идентичности, и критике этого понятия. В центре рассмотрения – различные определения идентичности. Одни исследователи исповедуют морфологический и интеракционистский подход (как устроена идентичность?), другие ставят во главу угла рефлексивный аспект (что отражает идентичность?), третьи делают акцент на инструментальном аспекте (зачем человеку идентичность?) В этом случае, в русле сартровской философии действия, идентичность рассматривается как стратегия, направленная на достижение определенных целей.

В рамках парадигмы сложности (Э. Морен) существует определенный консенсус относительно того, что идентичность всегда множественна, она является результатом конструирования, представляющего собой непрерывный динамический процесс. Многие исследователи, однако, сомневаются в том, стоит ли вообще использовать этот термин: настолько различны проявления, значения и смыслы обозначаемого им феномена (Ф. Лаплантин, Ж.-К. Руано-Борбалан, Д. Шевалье, А. Морель и др.). С одной стороны, в нем имплицитно заложен онтологический реализм, с другой – его пытаются представить как плод изменчивого воображения. В итоге возникает трудноразрешимое противоречие. Идентичность в ее эссенциалистской версии («жесткой», или «сильной», согласно классификации Брубейкера и Купера) способствует реификации воображаемых сообществ, различий и частностей, превращает изменчивые и непостоянные отношения в застывшие субстанции. Она становится догматическим и перформативным понятием, т. е. вызывает к жизни то, что сначала было словом. В этой версии понятие обладает очень слабой эпистемологической ценностью, но в то же время очень высокой идеологической эффективностью. Используемая одними как инструмент для защиты своих интересов, а другими – как средство познания, идентичность бесконечно воспроизводит то, что разделяет и разъединяет. Фабрикуемые с помощью политической практики идентичности становятся реальностью в политических теориях. Идентичность, понимаемая как неподвижная субстанция, превращается в своего рода фантом, оказывающий сильнейшее влияние на общественное мнение и поведение людей. Что же касается конструктивистской («мягкой», или «слабой», - если придерживаться той же классификации) версии идентичности, то правомерно задаться вопросом, вслед за Брубейкером и Купером: можно ли вообще называть «идентичностью» то, что множественно, подвижно и нечетко.

В главе 3: «Ключевые категории коллективной идентичности» предпринят анализ трех важнейших категорий дискурса о коллективной идентичности – нации, ethnie и расы и их производных, с учетом как их эволюции от момента введения в научный и общественно-политический дискурс до наших дней, так и особенностей их концептуализации в рамках различных научных дисциплин: истории, философии, географии, социальной антропологии. Анализ семантического поля терминов, используемых во французском языке для описания человеческих коллективов в координатах сходства-различия, позволил сделать следующие выводы.

Три центральные лексические единицы – нация, раса, ethnie – сосуществуют на протяжении многих веков, но их означаемое заметно меняется, причем на разных этапах истории каждый из трех терминов содержит в себе идею общности происхождения. Первым в хронологическом порядке, примерно с XIII по XVII в., для обозначения сообщества, члены которого имеют одинаковое происхождение, применялся термин нация. На протяжении XVII - XVIII веков этот смысл постепенно уходит: нацией сначала начинают называть всех жителей одного государства, одной страны, которые подчиняются общим законам и говорят на одном языке, затем нация фактически приравнивается к стране или отечеству (соответственно националист и патриот являются взаимозаменяемыми терминами). Наконец к началу ХIХ утверждается политическое понимание нации как объединения людей, живущих по одним законам и представляемых общим законодателем. Это объединение мыслится как результат диалектического взаимодействия человека и среды, продукт исторического развития, высшая форма политической организации социальной жизни, представляющая собой, с одной стороны, политически интегрированное общество, а с другой – сообщество граждан, обладающих совокупностью гражданских и политических прав и обязанностей, которые надлежит исполнять.

Два других термина – ethnie и раса – эволюционировали в противоположном направлении: первый из них (в форме существительного, а затем - прилагательного ethnique) на протяжении пяти с лишним столетий относился к религиозному словарю, обозначая язычников. Второй (вошедший в употребление во Франции на два столетия позже нации и ethnie) имел поначалу социально-культурное и историческое содержание. И лишь в XIX веке оба термина приобретают эссенциалистскую биологизаторскую коннотацию, которой нация к этому времени уже вроде бы лишена. Связана эта трансформация (не являющаяся чисто французским феноменом), во-первых, с колониальной экспансией Запада и необходимостью рационального оправдания неравенства и эксплуатации, во-вторых – с развитием естественных наук, распространением биологического и социального эволюционизма и открытием законов наследования; в-третьих – с секуляризацией и индивидуализацией общественного сознания. Ее важнейшими составляющими являются: отказ от теологического или историко-социального объяснения различий в пользу биологического, делающий невозможным переход из одной категории в другую ни с помощью обращения в иную веру, ни в результате смены культуры; переход от восприятия Другого как странного, удивительного к его восприятию как чужеродного; отказ от универсалистского представления о единстве человеческого рода в пользу коммунитаристского видения человечества как иерархической совокупности замкнутых социумов; установление асимметричных отношений между индивидуалистским универсализмом господствующих групп (или большинства) и партикуляристским холизмом групп подчиненных (меньшинств); вытекающие отсюда культурный эгоцентризм большинства, стремление к сохранению различия и к ограждению себя от другого (цветовой барьер в пострабовладельческих обществах, статус аборигена в колониях). Конкретными проявлениями данного концептуального поворота стали ограничение применения термина ethnie вновь открываемыми территориями, населенными "примитивными", "дикими" или "варварскими" народами, а также привязка ethnie, понимаемых как группы, основанные на кровном родстве, к расовым типам.

С конца XIX в. предпринимаются попытки «разведения» категорий ethnie и раса, причем первому приписываются общность истории, языка, культуры и, чаще всего, общая территория (в настоящем или прошлом), второму - наследственные биологические признаки. Термин раса, таким образом, смещается в домен физической антропологии, или антропометрии, где он используется отныне при описании фенотипических характеристик населения. Однако недифференцированное употребление термина ethnie как синонима «племени», «общества», «культуры», «социальной формации» или «культурной общности», даже региона (что предполагает связь с определенной территорией), а затем и распространение представления об ethnie как о примитивной форме нации способствуют, с одной стороны, сохранению его смысловой преемственности с термином раса, а с другой - эссенциализации как ethnie, так и, опосредованно, нации.

В послевоенной Европе открытые проявления расизма, отныне неразрывно связанного в общественном сознании с понятием геноцида как преступления против Человечества, становятся социально неприемлемыми. В то же время постколониальные миграции превращают далекого Другого в ближайшего Другого. Отношения господства-подчинения между метрополией и колониями переносятся на национальную почву, где вчерашние «аборигены» претендуют на статус сограждан. Все это вызывает к жизни новую лексику для описания и объяснения новых реалий. Категория ethnie, подвергнутая последовательной и радикальной деконструкции антропологами-африканистами, в очередной раз возвращается в публичный и общественный дискурс уже применительно к французскому обществу – правда, в основном в форме прилагательного «этнический» (ethnique), которое теперь относится к выходцам из бывших колоний и их потомкам. Этого мало: все более употребительным становится составное прилагательное «этнорасовый» (ethnoracial), вновь тесно увязывая биологическое с социальным. Этничность и раса становятся центральными понятиями постмодернистского нарратива, утвердившегося в противовес республиканским идеям свободы и равенства и марксистской теории классовой борьбы. Находя своих приверженцев как на правом (новые правые), так и на левом фланге (постколониалисты и мультикультуралисты), этот новый нарратив постепенно делает банальной идею о расе как структурирующем элементе французского общества и размывает его традиционную политическую поляризацию.

Тесно связанные с постколониальным мышлением «тирания покаяния» (П. Брюкнер) и политкорректность заставляют многих прибегать к эвфемизмам, среди которых пальму первенства держат различие, многообразие и идентичность. Между тем, даже сами поборники «сохранения многообразия» и «уважения различий» не скрывают, что, произнося вслух эти слова, они на самом деле имеют в виду «темнокожих и арабов». Подобно тому, как прежде научный расизм служил оправданием дискриминации и эксплуатации человека человеком, сегодня, когда гетерофобия все чаще принимает более изощренную форму гетерофилии (П.-А.Тагьефф), «противодействие дискриминации» как бы само собой подразумевает дискриминацию именно по расовому критерию, а потому целевой аудиторией активно лоббируемой «позитивной дискриминации» должны стать все те же «темнокожие и арабы».

Вторая часть диссертации: «Конструирование идентичностей и конструирование территорий» основана на полевых материалах автора, в ней рассматриваются различные уровни территориальной самоидентификации современных французов, формы и механизмы взаимодействия индивида и территорий.

В Главе 1, «Территории, которые нам принадлежат, территории, которым мы принадлежим», речь идет о том, какое место в индивидуальном повествовании об идентичности занимает тема территории, в какой мере ответ на вопросы «кто мы» и «куда мы идем» все еще зависит в современной Франции от ответа на вопрос «откуда мы»? Как и почему люди отвечают на этот последний вопрос?

По мере того как население становится все более мобильным, изменяются и сам способ существования в пространстве, и характер связи между людьми, населяющими общую территорию (каким бы ни был таксономический уровень этой территории), и характер связи между индивидом и территорией. Изменяется конфигурация жизненного пространства, которое все чаще становится дискретным и разнородным, так же как становятся разнородными связанные с ним практики и социальные роли. Тем не менее, в сегодняшней Франции по-прежнему люди нередко задают друг другу вопрос: «Откуда ты?», а это означает, что связь с той или иной местностью, территорией остается одним из существенных факторов идентификации. В то же время, было бы ошибкой преувеличивать универсальность взаимосвязи между идентичностью и территорией: во-первых, не для каждого индивида пространственный аспект самоидентификации одинаково важен, и во-вторых, что особенно существенно, проживание на одной территории отнюдь не порождает у ее обитателей одинаковую идентичность. Связь индивида с территорией имеет двойственный характер: с одной стороны, она проявляется в форме присвоения (это мой дом, моя страна, моя земля), с другой – в форме идентификации (я – отсюда). Именно в этой двоякой перспективе в диссертации рассматривается механизм ее формирования. Мы выделили две основных формы отношения к территории: чувство владения (присвоение) и чувство принадлежности, порождающие, соответственно, обжитые территории и референтные территории.

Присвоение территории может совершаться в двух перспективах: синхронизма и анахронизма (Э. Рамос). Выбор между ними в значительной мере определяется чувством удовлетворенности, психологического комфорта и безопасности. Те, у кого они присутствуют, ощущают территорию вокруг себя как свою. У других, не чувствующих себя хорошо «здесь и сейчас», онтологическая потребность быть счастливым может включать компенсаторный механизм, заставляющий искать убежища в вымышленном мире, который, однако, тоже должен быть локализован, связан с той или иной территорией, в поисках которой человек обращается к собственному (часто идеализируемому) прошлому, или к семейной мифологии, или к мечтам о земле обетованной. Тот факт, что 59% опрошенных в ходе исследования «История жизни» - «синхронисты», т. е. люди, идентифицирующие себя с нынешним местом жительства, свидетельствует о высокой степени удовлетворенности условиями и качеством жизни. Этот вывод подтверждается и материалами интервью.

Чувство принадлежности к территории в большей степени зависит от социально-демографических характеристик опрошенных. Осознание своей принадлежности к таким территориальным единицам, как регион, нация или Европа, является результатом социализации и требует определенных исторических и географических познаний. В свою очередь, сила идентификационного потенциала той или иной территории зависит от ее наполненности символами и смыслами, конкретным культурным содержанием, а также от глубины ее истории.

Связь между присвоением территории и чувством принадлежности к ней неоднозначна. В одних случаях обжитая и референтная территории совпадают до такой степени, что их нелегко разграничить. Напротив, они могут быть абсолютно разделены, как это нередко можно наблюдать у иммигрантов и иногда - их потомков: вполне адаптировавшись к территории, на которой они живут, и даже испытывая к ней определенную привязанность, они, тем не менее, идентифицируют себя на эмоциональном уровне с местом своего рождения, а иногда и с местом рождения родителей. Однако иммигранты могут избирать и противоположную стратегию, целиком и полностью идентифицируя себя с новым местом жительства.

У лиц, обладающих слабой территориальной и социальной мобильностью, представления о территории в большей мере основаны на личном опыте, нежели на абстрактных сведениях, почерпнутых из научного или медийного дискурса. Часто их отношения с пространством ограничиваются присвоением территории (как правило, на локальном уровне) и не порождают чувства принадлежности к территориям более высокого таксономического уровня. По противоположным причинам лица, обладающие высокой мобильностью, могут не испытывать потребности в чувстве принадлежности к той или иной территории. В их понимании эксклюзивная привязанность к той или иной территории или группе несет в себе ограничения или служит препятствием для реализации личной свободы.

таксономического уровня. Отвечая на открытый вопрос «Если вас спросят: «Откуда вы?», что вы ответите?», 55% респондентов назвали коммуну. Частота таких ответов, вполне ожидаемо, заметно выше среди тех, кто всю жизнь живет в одной и той же коммуне (78%, по сравнению с 51% среди тех, кому довелось пожить в нескольких регионах). Она сокращается по мере усложнения индивидуальной географической траектории. Идентификация с тем или иным регионом почти вдвое больше выражена у тех, кто переезжал из одного региона в другой, чем у тех, кто с рождения живет в одном и том же регионе (соответственно, 21% и 13%). И, наконец, реже всего, отвечая на вопрос: «Откуда вы?», опрошенные говорят «Я из Франции» или «Я француз»: такие ответы дали всего 6%. Заметно чаще так отвечают те, кому довелось пожить за границей (14%). Очевидно, для осознания своей принадлежности к тому или иному региону нужно сменить регион, а для осознания национальной принадлежности – покинуть страну. В то же время, безусловно, данный результат в значительной мере предопределен самой ситуацией опроса: интервьюер беседует с респондентом у него дома, причем оба собеседника, очевидно, французы. На тот же вопрос, заданный при других обстоятельствах, – например, в поездке по стране или, тем более, за границей – можно получить другой ответ. Национальная идентичность настолько самоочевидна, что зачастую человек не отдает себе в ней отчета, пока не столкнется с идентичностью Другого. Или пока его специально не спросят о ней: стоит предложить расставить приоритеты своих территориальных идентификаций («Кем вы считаете себя прежде всего?»), как доля называющих себя французами многократно возрастает (62% идентифицируют себя с нацией, 27% – с регионом, 9% считают себя европейцами).

Три последние главы диссертации посвящены рассмотрению того, как и почему формируется идентификация с территорией на разных таксономических уровнях, в той последовательности, которая соответствует выявленной иерархии предпочтений.

В первом параграфе Главы 2: «Франция и французы» речь идет об «идентичности Франции» (Ф. Бродель), о том, как формировались ее национальная территория, национальная история, национальная мифология, языковое и культурное единство. Показана роль в этом процессе школы, на которую, с введением в 1880 г. всеобщего обязательного и бесплатного образования, были возложены задачи интеграции населения, формирования верности республиканским идеям, чувства принадлежности к нации и патриотизма.

1960-е годы - годы краха колониальной империи, войны в Алжире, ухода в отставку генерала Де Голля и студенческой весны 1968-го, подорвали доверие к идее патриотизма, говорить на эти темы стало неудобным и старомодным. В 1969 году преподавание истории в школе было отнесено к разряду «развивающих» предметов и возобновилось в полном объеме лишь в 1980-81 годах уже по новым, пересмотренным учебникам. В 1975 году из школьной программы был исключен курс граждановедения, восстановленный в начальной школе в середине 1980-х, а в средней – только в 1999 году. С этого времени его программа неоднократно менялась, сохраняя, однако, республиканскую традицию понимания гражданства и утверждая наличие общеразделяемых ценностей. В то же время, многие сегодня обеспокоены тем, что школа перестала соответствовать задачам воспитания гражданина и социально-культурной интеграции.

На протяжении двух с лишним столетий в центре национального нарратива находилась вечная Франция, выведенная в образе мифологизированной Галлии и ведущая нескончаемую череду справедливых войн и законных завоеваний. Сегодня национальная идентичность перестала быть аксиомой и превратилась в проблему. Отныне она воспринимается не как неизменная данность, но как продукт истории. Тот факт, что прошлое может быть пересмотрено, ведет к утрате уверенности в будущем, создает паническое ощущение грядущих потерь, отчетливо проявляющееся в призывах к спасению и сохранению – культурного наследия, исчезающих региональных языков, республиканского универсализма, природной среды, биологического разнообразия, социальных завоеваний, общественного сектора занятости, «французской культурной исключительности».

По мере увеличения доли в населении Франции выходцев из бывших колоний, массовой миграции жителей заморских территорий в метрополию и эмансипации меньшинств галльский миф перестал быть прочной основой для национальной идентичности, поскольку заметная часть французов уже не ассоциирует себя с ним. В очередной раз возникла необходимость адаптировать его к новым историческим условиям, ощущается потребность в утверждении более открытого, культурно многообразного «Мы». В то же время, провозглашаемый на словах культ различия, торжество политкорректности и тирания покаяния резко расходятся с действиями правительства, направленными на ужесточение миграционного законодательства и установление контроля над национальной идентичностью. Среди инициатив последних лет можно назвать неудавшуюся попытку законодательного признания позитивной роли колонизации и французского присутствия в Северной Африке, Индокитае и на других бывших зависимых территориях; создание министерства иммиграции и национальной идентичности, поправки к закону о регулировании миграции и предоставлении убежища, кампании по выдворению нелегальных иммигрантов. С 2007 года возобновились активные дискуссии о включении в программу переписи населения вопросов, позволяющих выявить иммигрантов во втором и даже третьем поколениях. Осенью 2009 года правительство объявило общенациональную дискуссию о национальной идентичности, в ходе которой проблемы иммиграции и интеграции были выдвинуты на первый план. На этом фоне разговоры о стремлении включить Другого в национальный нарратив выглядят не слишком убедительными.

Второй параграф главы 2 посвящен ответу на вопрос о том, кого можно считать французом – как с формально-юридической точки зрения, так и согласно общественным представлениям. В обыденном восприятии Франция как «открытая» и «гражданская» нация ассоциируется с правом почвы. На самом деле ее отличают многократные изменения законодательства о гражданстве (неизменно сопровождавшиеся бурными политическими дебатами и юридическими спорами). Оппозиция между правом крови и правом почвы основана не только на теоретическом понимании проблемы, но и на практической пользе. Сопоставление подхода к этой проблеме в странах иммиграции и странах эмиграции позволяет предположить, что он обусловлен скорее демографической ситуацией, нежели господствующей идеологией.

Принцип права почвы сегодня некоторые требуют подвергнуть пересмотру, установив более четкие и строгие условия приобретения гражданства. Нынешнее правительство уже предприняло некоторые шаги в этом направлении. Увеличены срок проживания в стране и срок состояния в браке с гражданином Франции, необходимые для подачи прошения о гражданстве; введены процедуры генетической идентификации для решения вопроса о воссоединении семей. А знаменитая фраза Н. Саркози о том, что те, кто не любит Францию, должны ее покинуть, явно перекликается с позицией лидера французского Национального Фронта Ж.-М. Ле Пена: «Быть французом – это надо заслужить».

Интеграционная политика французского государства основана на идее ассимиляции, «растворения» пришлого населения в принимающем сообществе. По сути, Франция, куда больше, чем США, заслуживает названия «плавильного котла». Но необходимым условием интеграции является наличие работы, а в условиях затяжного спада экономики и роста безработицы многим иммигрантам приходится жить на пособия, что к тому же вызывает неудовольствие обывателей, находящее выражение в проявлениях ксенофобии и дискриминации.

События осени 2005 года, когда в пригородах многих французских городов вспыхнули беспорядки, большинство французских аналитиков расценили именно как протест «детей иммигрантов», требующих, наконец, признать их французами со всеми вытекающими отсюда последствиями – в отличие от большинства авторов публикаций в российских и американских СМИ, увидевших в произошедшем «этнический» или религиозный конфликт и отказ иммигрантов от интеграции в принимающее общество.

В обыденном дискурсе, как явствует из моих интервью и наблюдений, вопрос о «происхождении» присутствует, он может быть задан любому, кого «выдают» имя, акцент, внешний облик. На основании этих признаков можно также самостоятельно отнести собеседника к той или иной категории. Эти вопросы и категоризации вовсе не обязательно имеют дискриминационный или пежоративынй оттенок в устах говорящего, но могут восприниматься как обидные адресатом. Однако существует граница, отделяющая приемлемые обращения: «овернец», «бретонец», «юго» (выходец из бывшей Югославии) - от неприемлемых: «антилец», «магрибинец». Имеет ли она расовую или постколониальную природу? Мне представляется верным второе положение. Ведь механизм категоризации другого как «бретонца» или как «магрибинца» в данном случае один и тот же: она происходит на основании неких «объективных» признаков. Разница состоит в том, что сами категории не воспринимаются как социально равноценные. А это неравенство возникло в результате рационального оправдания установления отношений господства-подчинения между европейцами и населением колоний. Характерно также, что называя человека «овернцем» или «бретонцем», говорящий тем самым производит мысленную операцию детализации, выделяя своего собеседника из общей категории «французов». А называя его «магрибинцем» или «антильцем», он совершает обобщение, противопоставляя его этой категории. И тот факт, что Малые Антильские острова - Гваделупа и Мартиника - с 1946 года являются такими же французскими регионами, как Бретань или Овернь, ничего не меняет.

В то же время, почти все опрошенные готовы признать французами всех тех, кто живет и работает в стране, соблюдает закон и уважает окружающих. При условии, конечно, что они говорят по-французски – «это необходимый минимум», согласно общему мнению.

В третьем параграфе Главы 2 рассматривается конституирующая роль Другого в формировании национальной идентичности Франции и французов. В разные исторические эпохи и при разных обстоятельствах в роли значимого Другого могли выступать иностранцы (сначала англичане, потом немцы, а в последнее время – американцы); «иноверцы» - иудеи, гугеноты, иезуиты, в наши дни – мусульмане; крестьяне-провинциалы, своей «отсталостью» бросающие тень на рациональную, освобождающую, несущую миру идеалы Просвещения французскую идентичность. Сегодня все более очевидно на первое место среди внутренних врагов выходят иммигранты, точнее – иммигранты-неевропейцы, выходцы из стран «третьего мира», в громадном большинстве – из бывших французских колоний. Постколониальное сознание довлеет как над бывшими колонизаторами, так и над бывшими колонизованными. У одних оно порождает чувство стыда и вины (к которым иногда примешиваются и горечь поражения, и уязвленное самолюбие, и осознание собственного превосходства), а у других – обиду и желание «получить по счетам» от бывших эксплуататоров.

Если антииммигрантские настроения можно в значительной мере объяснить экономическими и психологическими причинами, то латентный антисемитизм и диффузная исламофобия (время от времени выплескивающиеся на поверхность в форме осквернения еврейских или мусульманских могил, поджогов мечетей и синагог, даже насильственных действий в отношении людей) имеют, на мой взгляд, более глубокие культурные корни. При всей своей приверженности принципу светскости, Франция по-прежнему осознает себя как католическая страна, во всяком случае, католическая в культурном отношении.

Заключительный, четвертый параграф второй главы посвящен идентичности субъективной: что значит для конкретного человека «быть французом»? Резюмируя высказанные мнения по поводу ощущения сегодняшними французами своей связи с нацией, следует констатировать, во-первых, глубоко укорененный принцип активного гражданства. Представление абсолютного большинства опрошенных о свободе и, в частности, свободе изъявления своего мнения как о высшей ценности, а об участии в выборах – как о гражданском долге дает основания рассматривать население Франции как «население, привыкшее к политической свободе, обжившееся в практике самоопределения, которая осуществляется в перспективе “мы”», где «институционализованная правом роль гражданина … вписана в контекст свободной политической культуры».

Во-вторых, заметное влияние на выраженность национальной идентичности оказывает миграционная составляющая. Исследование показало, что каждый второй «натурализованный» гражданин среди опрошенных считает себя «прежде всего французом», в то время как дети иммигрантов, родившиеся во Франции, почти так же часто, как дети родителей-французов, ассоциируют себя, прежде всего, с тем или иным регионом. Национальная принадлежность у лиц иностранного происхождения более осознанна, поскольку она предполагает выбор, часто нелегкий, между бывшей и новой родиной. «Малая» родина в таком случае не является неотъемлемой частью «большой», а отстоит от нее на сотни, если не тысячи километров, отделена границами и таможнями, а нередко и политическими и идеологическими барьерами.

Наконец, в-третьих, как отметил П. Нора, «национальное чувство» в последние десятилетия не столько ослабло, сколько сместилось в иную сферу. «Оно стало в меньшей степени утвердительным, чем вопросительным. Агрессивно-воинственное сменилось соревновательным, сделавшим ставку на промышленное развитие и спортивные рекорды. Из жертвенного, мрачного и оборонительного оно стало радостным, любопытствующим и туристическим. Из поучительно-педагогического – информативным. Из коллективного – индивидуальным, и даже индивидуализированным. Оно способствовало универсализации – сегодня оно помогает проявить свою особость».


загрузка...