Роспись церкви Феодора Стратилата на Ручью: проблемы идейного содержания и художественного своеобразия храмовой декорации позднепалеологовского времени (15.09.2008)

Автор: Царевская Татьяна Юрьевна

Этот мастер, по-видимому, расписал преимущественно верхние зоны, требующие опыта быстрой работы, но эта часть декорации до нас дошла лишь в малой степени. Сохранившиеся участки его росписи демонстрируют во многом аналогичные волотовским живописные приемы и узнаваемые качества индивидуального рисунка, позволяющие предполагать работу в Феодоровской церкви самого волотовского мастера. Однако его манера приблизительно за полтора десятилетия, разделивших эти ансамбли, по-видимому, претерпела закономерные изменения: открытая, направленная вовне экспрессия и блистательная легкость волотовской живописи уступила в Феодоровской церкви место более сдержанному, лаконичному в средствах, но столь же узнаваемо-свободному динамичному артистизму; переливчатая «импрессионистическая» полифония цвета была переведена на язык, колористически более аскетичный, но не менее выразительный; в фигурах проявилась тяга к обобщенным решениям, что наделило их новой монументальностью, а прежняя экстатичная порывистость движений свелась к отдельным немногословным, но эмоционально заряженным и точным жестам, в которых сосредоточен смысл происходящего. Все случайное и временное исчезло; осталось самое необходимое. История искусства знает немало примеров, когда именно в таком направлении – от яркой полнозвучности или темпераментной взволнованности художественного языка к его минимализму, к углубленному проникновению в суть явления – шли в своих исканиях выдающиеся мастера различных эпох.

В остальной части ансамбля нарастание графической схематизации и некоторой сухости белильной разделки приобрело более выраженный характер, в противовес живописным качествам, которые свелись к весьма ограниченному репертуару отработанных приемов. Очевидное стремление дать проникновенный рассказ, выразительно обозначив эмоциональный «рисунок» сюжета, рождает особый пластический и образный строй, обнаруживающий творческую индивидуальность еще одного – уже третьего живописца, который в декорации феодоровского наоса, по-видимому, был главным помощником ведущего мастера и исполнил значительную часть ансамбля. Волей случая живопись этого мастера сохранилась в большей степени, и поэтому именно с нею обычно ассоциируется общий характер росписи церкви Феодора Стратилата.

Наличие греческих надписей в феодоровского стенописи позволяет предположить византийское происхождение по крайней мере одного из её исполнителей. О выраженном тяготении к византийской традиции говорят и элементы имитации живописными средствами архитектуры храма на четырех колоннах, а также особое отношение к свету – как реальному, преображающемуся в пространстве храма в аналог нетварного, так и изображаемому, в чем нельзя не усмотреть влияния паламитских идей. Предположительно тем же комплексом идей инспирированы и «аскетические» свойства колорита, в котором особую роль играет виртуозная «светопись» с использованием белил различной плотности, вероятно, изначально иногда подцвеченных.

Принимая раннюю (1363 г.) датировку волотовской росписи, логично предположить, что её стиль к моменту создания феодоровского ансамбля прошел в Новгороде некую эволюцию и адаптацию. В этот промежуток здесь было построено свыше десятка церквей, и едва ли волотовскому мастеру приходилось искать работу в других землях. За этот период из представителей местной среды вполне могло сформироваться устойчивое ядро его артели, к которому уже можно применять понятие «школа». В этой художественной среде, по-видимому, и вырос третий из феодоровских мастеров. Усвоив многие черты и типажи волотовской живописи, но повторяя их с менее выраженным вкусом к пластической передаче объема, этот мастер привнес в ансамбль чутко уловленные новые веяния – общую смягченную лирическую интонацию образа, склонность к редуцированным приемам изображения человеческой фигуры, обнаруживая при этом тягу к эстетизации, проявляющую себя в изысканном рисунке и несколько схематизированных приемах «светописи».

Художественные особенности росписи церкви Феодора Стратилата находят соответствия в так называемом «экспрессивном» направлении позднепалеологовской живописи, обозначившемся еще в первой половине столетия в художественной среде, выражавшей аскетические идеалы монашества. Несмотря на широкое распространение и сравнительно продолжительное существование, это направление, строго говоря, не обрело выраженных качеств стиля: его свойства подчас оказывались в той или иной степени присущи самым различным, никак не связанным между собою произведениям палеологовской живописи, от восходящих напрямую к классической традиции константинопольского круга до антиклассических в своей основе стилистических пластов искусства периферии. Это направление правомерно обозначить как одну из характерных художественных тенденций, которая на каких-то этапах и в определенной среде актуализовалась, становясь одной из ведущих, обнажая «нерв» эпохи и отражая определенный духовный опыт, но никогда не рождала принципиально новых способов пластического мышления. В самой же Византии, независимо от различных тенденций, магистральная линия искусства развивалась как цепь возобновлений («реприз») классической формы, как всегда существовавшая для греческих живописцев возможность обращения к более ранним классическим стилям.

Экспрессивные приемы письма заметно активизируются в ряде произведений середины-второй половины XIV в.: живописная система становится более открытой, самим раскрепощенным ритмом кисти художника передавая внутреннюю или внешнюю динамику образа. Художественная форма обретает особую прозрачность, «просветленность», понимаемую как новое качество преображающейся материи. Драматические интонации имеют тенденцию к углублению и эмоциональному обострению. Эти качества отличают произведения основных художественных центров Византии, – Константинополя, Фессалоник и Афона. При этом свойства экспрессивного языка и образа могут проявляться как в памятниках, связанных с классической традицией (роспись церкви в Иванове, «Успение» из Эрмитажа (инв. № J-286), «Распятие с евангельскими сценами» и полиптихи из монастыря Св. Екатерины на Синае, и др.) так и в произведениях, весьма далеких от нее и даже антиклассических в понимании формы (Таксиархов в Кастории, пелопоннесской церкви Св. Николая на Плаце в Мани или Св. Георгия в Апостоли на Крите). Это искусство, апеллирующее к классической традиции, становится подчас маньеристическим в стремлении запечатлеть изломанные формы, разбалансированые ритмы и ирреальные световые эффекты преображающегося тварного мира. Именно в это время в Новгороде появляются исполненные стремительного движения и мистических световых эффектов фрески церкви Успения на Волотовом поле. Все эти произведения демонстрируют крайние проявления вполне характерных для византийского искусства того времени экспрессивных средств художественного выражения. Их объединяет целенаправленное стремление отобразить психическое и физическое преображение одушевленного и неодушевленного мира, в который пришел воплотившийся Сын Божий. Для живописцев становится важным передать не только свет видимый, понимаемый как отблеск божественного сияния, но и внутренний, что находит близкое соответствие в богословских сочинениях исихастов того времени (Николай Кавасила). Никогда прежде в византийской живописи не было столь смелых и разнообразных экспериментов со «светописью»: динамично наложенные света в составе подвижной живописной системы нередко приобретают характер фантастических световых эффектов, дематериализующих форму и одновременно её моделирующих.

По сравнению с этим этапом, искусство 1370–1380-х гг. – времени появления росписей церквей Феодора Стратилата и Спаса на Ильине - принято рассматривать как период утверждения паламизма в духовной жизни Византии. Еще недавно горячо переживавшееся в спорах о природе Фаворского света, божественных энергиях и их возможности сообщаться миру и человеку, учение Паламы, восторжествовав, постепенно приобретает качества канона. Параллельно намечаются канонизация основных приемов экспрессивной живописи и движение к большей условности художественного языка. Нарастает тенденция к уплотнению цвета и тени, к его схематизации; доминирует дисциплинированная выверенность мазка, даже его предсказуемость. Динамизация образа также претерпевает изменения: она все реже касается внешних проявлений и все глубже затрагивает его внутренний рисунок. Но независимо от индивидуального образного рисунка произведения этого этапа, отражающие различные грани аскетического духовного опыта, сближает обостренная мистическая интонация, передаче которой подчинены все ресурсы экспрессивной живописи.

Позднепалеологовское искусство подчас вновь демонстрирует повышенный интерес к классическому наследию, но при этом формы становятся более хрупкими, а внутренний рисунок образа – более отрешенным и деликатным. Обретение новых ценностей нередко лежит в сфере не столько пластической, сколько литературной образности. Это качество приводит к своеобразному «самоумалению» живописи, сведению её к «изобразительному комментарию». В экспрессивной живописи последних десятилетий XIV в. еще удерживаются быстрые скользящие света-пробелa, иногда – элементы острого рисунка, но формы теряют объемную пластичность; силуэты становятся более узкими, обтекаемыми, лики схематизируются и лишаются индивидуального выражения; движения утрачивают характер единого порыва, дробятся и нередко имеют чуть манерный, «танцующий» характер. В композициях повышенное значение приобретают пространственные паузы, хотя само пространство нередко теряет иллюзорную глубину и превращается в световой фон. В основном эти качества прослеживаются в иконописи. Г.С. Колпакова остроумно назвала такое искусство «псевдоэкспрессивным» – за продолжающееся использование экспрессивных приемов письма и уже неэкспрессивную интонацию образов.

Это направление не вылилось в абсолютно последовательный и однородный процесс, и его неоднозначные варианты далеко не исчерпывают исключительно сложной картины позднепалеологовского искусства, но оно стало характерным явлением своего времени, когда новую ценность обрели нравственные идеалы – смирение, кротость, послушание как необходимые условия спасения. Именно в таком – нравственном, этическом ключе – более доступном в живом опыте для мирян – происходит дальнейшая адаптация исихастского мировоззрения в широких слоях византийского общества и именно эти умонастроения, как кажется, отражает роспись новгородской церкви Феодора Стратилата с выраженной в ней тематикой добровольного страдания, совершающегося в смирении, на пути к Царствию Небесному.

Зародившись в византийской столице, «экспрессивное» направление получило живейший отклик и полноценную реализацию на периферии, но почти не нашло выражения у себя на родине. Несомненно, сеть контактов с Афоном, в XIV в. охватившая весь православный мир в русле универсализма, проповедуемого византийской церковью, сыграла важную роль в распространении этого направления далеко за пределами Византии. Самым эффективным фактором распространения этого искусства во второй половине столетия стала усилившаяся миграция мастеров – носителей константинопольского артистизма и высокой богословской образованности – из ветшающего Царьграда в те земли, где их творчество было наиболее востребовано. Свидетельство таких контактов – произведения искусства, которые либо исполнены константинопольскими мастерами, чьи имена известны (Феофан Грек – на Руси, Кир Мануил Евгеник – в Грузии, Апокавк, Филатропен, Уранос – на венецианском Крите), либо несут откровенную печать непосредственной связи с константинопольской традицией (росписи храмов Морейского деспотата, в особенности – Мистры, фрески Иванова в Болгарии). В большинстве своем они находятся вдали от византийской столицы, где, по выражению И. Мейендорфа, «благочестие местных заказчиков позволяло иногда более оживленное процветание и более дерзкие проекты, чем в ветшающей Империи». Очень скоро – уже в последние десятилетия XIV в. – искусство греческих живописцев стало достоянием местных художественных культур, активизировав художественные силы и подняв их искусство на новый, качественно более высокий уровень. Экспрессивные приемы так или иначе быстро заимствуются и перерабатываются, однако классические основы этого искусства обычно остаются менее доступны и если воспринимаются, то чаще всего неглубоко; индивидуальный же стиль редко находит прямых последователей.

Художественный опыт Новгорода в этом отношении особенно показателен. Экспрессивное направление стало самым ярким явлением художественной жизни этого центра, претерпев некую адаптацию и эволюцию, о которой, однако, было бы трудно или даже невозможно судить, если бы до нас не дошла роспись Феодоровской церкви. Насколько же этот ансамбль принадлежит византийской культуре и какова его роль в местной художественной традиции?

Анализ спонтанной, иллюзионистической манеры ведущего мастера, расписавшего наос, свидетельствует о том, что подобный артистизм мог сформироваться в атмосфере увлечения образцами эллинистической культуры. Действительно, эллинизирующие реминисценции, сосуществующие со спиритуализацией, были характерны для духовной и художественной культуры Византии на протяжении всего XIV в.. Обращение к эллинистическому наследию в середине – второй половине столетия, как кажется, обретает новые импульсы, обогащая средства экспрессивного языка и образа. Эллинизирующие формы палеологовского искусства удивительным образом – сохраняя антикизирующий пластический строй и пропорциональный канон – были способны соединяться с художественными приемами, выражающими совсем не классический духовный идеал, насыщающими образ мистическим содержанием и напряженной экспрессией (фрески южного придела церкви Афендико в Мистре и стенопись церкви Св. Георгия в Лонганикосе на Пелопоннесе, роспись Хрелевой башни Рильского монастыря и композиция «Христос во гробе» в нише жертвенника скита Св. Марины в Карлукове, Болгария). В арсенале художественных средств большинства перечисленных произведений нередко узнаются включенные в новую изобразительную систему типажи и динамичные мотивы, хорошо известные по столичным мозаикам и фрескам первых десятилетий XIV в. Живые отголоски такого рода рафинированной стилистики еще вполне различимы в феодоровской росписи, и вполне вероятно, что спонтанная манера её ведущего мастера несет след непосредственного переживания образцов эллинистического искусства. Это качество тонко уловил Х. Бельтинг, который оценил фрески церкви Феодора Стратилата как вариант антикизирующего стиля, отметив, что оно особенно проявляется «там, где константинопольский конкурент (имеется в виду автор феодоровской росписи. – Т.Ц.) игнорирует экспрессивную деформацию Феофана».

Искусство же второго из мастеров, работавших в наосе Феодоровской церкви, тяготевшего к более графической манере, являет иной пластический строй, который формировался в другой художественной среде, издревле ценившей четко обозначенный контур, ограничивающий силуэтное пятно, ритмическую согласованность малорасчлененных объемов, выразительные подробности сюжетного повествования, но менее чувствительной к элегантному канону пропорций, пространственным и живописно-пластическим качествам изображаемого. Несомненно, многие живописные приемы, артистически-спонтанно применяемые ведущим феодоровским мастером, серьезно обогатили художественный язык этого живописца, но в его исполнении они несут отпечаток заметной переработки и схематизации, что, однако, не лишает его творческую манеру своеобразного обаяния.

Художественная культура Новгорода довольно рано оказалась причастной традиции экспрессивного искусства, причем в одном из крайних его проявлений (икона «Спас на престоле» 1362 г., роспись церкви Успения на Волотове). Об усвоении и творческой переработке манеры волотовского мастера свидетельствуют миниатюры исполненной в Новгороде Псалтири Ивана Грозного (РГБ. Ф. 304. Троицк. III. № 7), а также живописные изображения на серебряном наперсном кресте со Вседержителем (конец XIV в., НГМ). К моменту появления в Новгороде Феофана Грека экспрессивное искусство здесь, по-видимому, стало преобладающим художественным течением (одно из свидетельств – фрагмент фрески с изображением Христа, выполненной около 1377 г., в церкви Бориса и Глеба в Плотниках). Элементы этой художественной линии включены и в живописную структуру изображений пророков в барабане купола церкви Спаса на Ковалёве, 1380 г. Сходные, хотя далеко не во всем совпадающие явления преобладали в искусстве Пскова, развитие которого в целом было синхронно новгородскому. Приезд в Новгород Феофана Грека мог лишь укрепить позиции этого направления в местной традиции и поднять его на новую высоту. Однако пробыв в Новгороде сравнительно недолго, своей школы этот мастер создать, по-видимому, не успел, тогда как в искусстве Москвы следы его влияния прослеживаются достаточно определенно.

Черты стиля феодоровской росписи имели более ощутимые последствия в искусстве Новгорода, свидетельством чему, помимо упомянутых миниатюр Псалтири Ивана Грозного и креста со Вседержителем, служат и другие произведения – ставротека с изображением Распятия с предстоящими и «Покров» на обороте еще одного креста-мощевика (НГМ), икона «Архангел Михаил» из собрания С.П. Рябушинского (ГТГ), более опосредованно - «Деисус» (Национальный музей в Стокгольме), «Покров» из Зверина монастыря (НГМ). Одновременно, смягченные лирические оттенки образного строя, отмечаемые в росписи Феодоровской церкви, присущи таким далеким от «экспрессивной» линии искусства произведениям, как происходящая из той же церкви икона «Спас Вседержитель» (НГМ), и двусторонняя икона «Богоматерь Одигитрия; Спас Вседержитель» из суздальского Покровского монастыря (ГТГ). В конце века эти интонации превратились в одну из самых поэтических (хотя и не ведущих) черт художественного образа в искусстве Новгорода, в той или иной мере обнаруживая себя независимо от стилистической принадлежности произведений. Однако именно роспись церкви Феодора Стратилата стала наиболее ярким свидетельством пересечения и взаимопроникновения этих – казалось бы, разнонаправленных – тенденций. Это гибкое, камерное и тонко нюансированное искусство, обращенное к нравственному миру личности и вместе с тем вполне жизнеспособное, предвосхищающее основную тенденцию художественного образа «предрублёвской» поры, завоевало в конце XIV в. особые симпатии, предопределив многие качества как византийского, так и русского искусства последующего периода. В этом отношении значение росписи церкви Феодора Стратилата вышло далеко за рамки локального явления.

Заключение

Исследование фрескового ансамбля церкви Феодора Стратилата позволило в значительной мере реконструировать важный этап развития местной художественной традиции в преддверии её расцвета, проследить судьбу одного из существенных направлений палеологовской живописи на его поздней стадии и расширить представления о характере изменений идейного содержания и художественного образа позднепалеологовской храмовой декорации.

Находка надписи-граффити на северо-западном столбе храма, связываемая с 1378 г., даёт конкретный временной ориентир вероятного завершения стенописи, чему соответствуют и результаты стилистического анализа. Эта дата весьма знаменательна для Новгорода: в 1378 г. неподалёку от Феодоровской церкви расписывал храм Спаса Преображения Феофан Грек, и роспись купола церкви Феодора Стратилата донесла до нас сильное, хотя и несколько наивно-поверхностное впечатление от мощного монументализма и экспрессии его образов. Однако в декорации остальной части храма инициатива в исполнении росписей наоса принадлежала другому крупному живописцу, художественное кредо которого хотя и имело много общих точек соприкосновения с феофановским, но все же было совершенно самоценным и давно сложившимся, как кажется, уже заявившим о себе в декорации церкви Успения на Волотовом поле (1363). Под влиянием этого мастера, по-видимому, сформировалась новая творческая индивидуальность, скорее всего, происходившая из местной среды.

Сопоставление параллельной, в рамках одного ансамбля, работы этих мастеров дало редкую возможность оценить направление, в котором шел художественный отбор, почувствовать, какие стороны византийского мастерства более отвечали художественным вкусам и духовным устремлениям новгородцев. Благодаря участию в росписи Феодоровской церкви византийского (Волотовского) мастера, по-видимому, надолго связавшего себя с Новгородом, стало возможно уяснить, как эволюционировал один из вариантов живописно-экспрессивного искусства поздней Византии. Отмеченные в ходе исследования новые нюансы образного строя и художественного языка, программные для всего ансамбля, предвосхитили одну из ведущих тенденций палеологовского искусства последних десятилетий XIV в. с его нарастающим интересом к нравственному миру личности и выражению нового духовного идеала, когда победа обретается не волевыми усилиями, но духом, исполненным смирения и божественной кротости, которые понимаются как синоним святости и главное средство на пути к спасению.

Подчеркнутое внимание к человеческой природе Христа, Его смиренности в добровольном страдании, интерес к изображению тварного и нетварного света и преображающего действия божественных энергий, ощутимый аскетический оттенок в общем строе художественного образа и в подборе живописно-пластических средств, как показало исследование, во многом перекликаются с содержанием и общей духовной направленностью проповедей и полемических сочинений представителей исихастской мысли. Непреложное и главное условие на пути к «обожению» и, шире, к спасению вообще, видится авторами росписи не в мгновенном всеохватном озарении, совершаемом через действие Божественной Премудрости (как это было, например, в Волотове), и не в титанических волевых усилиях святых в стяжании благодати (как у Феофана), а в смирении и кротости, через которые человек уподобляется Христу и без которых все аскетические подвиги ведут к гордыне и утрачивают спасительный смысл. В этом отношении феодоровский ансамбль являет собой характерный памятник позднепалеологовского искусства, в котором отразилось мировоззрение исихазма в его позднем, «морализирующем» варианте, когда это учение покинуло стены монастырских обителей и становилось достоянием широких масс.

Иконографическая структура ансамбля, с его подразделением на тематические блоки, с выделением подвижного и неподвижного циклов годового литургического круга, особый интерес к теме Страстей, Прославления Креста и Великой Субботы, дают основания предполагать знакомство её авторов с практикой иерусалимского устава. Это обстоятельство дает ключ к осмыслению важных идейных составляющих других монументальных ансамблей второй половины XIV в. и позволяет во многом уяснить общее направление процесса редактирования иконографических программ храмовой декорации позднепалеологовского и поствизантийского периода.

Исследование показало, что некоторые – преимущественно второстепенные - элементы декоративной программы могут быть осмыслены лишь в контексте местных исторических реалий и духовной культуры, демонстрируя новый этап усвоения и переработки исихастских идей, уже вполне соотнесенный с традициями и реалиями религиозной жизни Новгорода; другие же обусловлены комплексом идей, актуальных для общерусской средневековой культуры периода национального подъема в преддверии решающих битв с ордынскими завоевателями.

Есть основания считать, что иконографическая программа феодоровской росписи отражает важный этап становления основ храмовой декорации нового типа, которому, по-видимому, предстояло занять ведущее место в искусстве эпохи Андрея Рублева и о котором имеется слишком мало информации. С уверенностью можно говорить о новаторском для своего времени характере декоративной программы данного ансамбля: заложенный в ней комплекс идей угадывается в некоторых произведениях живописи Новгорода и Москвы XV – XVI вв., открывая перспективы новых исследований в этом направлении.

Исследование показало, что между двумя культурами – Византии и Руси второй половины XIV в. – несомненно существовало некое объединяющее начало, и оно связано с характерным для обеих культур возрастанием интереса к человеку, упованием на его душу, совесть и разум. Главное в этом единении – сосредоточенность на тех моментах богословской трактовки истории взаимоотношений Бога и человека, когда на первый план выходит тема «человечества» Христа и утверждения реальной возможности «обожения» человека. Роспись церкви Феодора Стратилата на Ручью в Новгороде, во всей полноте её составляющих – многоуровневый и стройный «мегаобраз» этой темы, живое свидетельство того, какими путями Византия, перед тем как исчезнуть в империи турок, успела возродиться и состоялась как церковная культура, объединяющая греков, сербов, молдаван, болгар, грузин, русских.

Основные положения диссертации отражены в публикациях:

Монографии:

Роспись церкви Феодора Стратилата на Ручью в Новгороде и её место в искусстве Византии и Руси второй половины XIV века. М., 2007. (22 а.л., ил.)

Статьи в ведущих рецензируемых научных журналах и изданиях Перечня, в которых рекомендуется публиковать основные результаты диссертаций на соискание ученой степени доктора наук:

Роспись церкви Феодора Стратилата на Ручью в Новгороде и судьба одного из направлений позднепалеологовского искусства // Искусствознание 2008, 1. М., 2008. С. 3–39 (2,5 а.л.)

Роспись церкви Феодора Стратилата в Новгороде: связь с палеологовской традицией и черты новаторства// Известия РГПУ им. А.И. Герцена: Общественные и гуманитарные науки. 2008. № 10 (59). С. 320–325. (0,5 а.л.)

Цикл цветной триоди в росписи церкви Феодора Стратилата в Новгороде // Вестник Челябинского государственного университета. Филология. Искусствоведение. Вып. 19. Челябинск, 2008. С. 162–170 (0,5 а.л)

Идейный замысел росписи входного пространства церкви Феодора Стратилата в Новгороде //Известия ВГПУ. 3. 2008. (0,5 а.л.) (в печати)

Особенности ансамблевого построения и художественного пространства в росписи церкви Феодора Стратилата на Ручью в Новгороде // Вестник УрГУ. 4. 2008 (0,5 а.л.) (в печати)

Темы Прославления Креста и Великой Субботы в программе росписи церкви Феодора Стратилата в Новгороде // Искусствознание 2008, 4. М., 2008. С. 146-161 (1,5 а.л.)

, свободный – Загл. c экрана.

Материалы международных научных конференций:

Росписи церкви Феодора Стратилата «на Ручью» в Новгороде и «экспрессивное» направление позднепалеологовского искусства// Тезисы докладов Международной конференции «К 2000-летию христианства. Византийский мир: Искусство Константинополя и национальные традиции». М., 2000. С. 84–86.

Об истоках стиля икон из церкви св. Варвары в Пскове // Художественная жизнь Пскова и искусство поздневизантийской эпохи. К 1100-летию основания города. Тезисы докладов Международной научной конференции. М., 2003. С. 57-58

Драматургия света и система росписей в пространстве церкви Федора Стратилата на Ручью в Новгороде // Иеротопия: Исследование сакральных пространств. Материалы международного симпозиума. М., 2004. С. 107–108.

Богословие исихазма в программе росписи церкви Феодора Стратилата на Ручью //Идея и образ. Принципы и методы изучения средневекового искусства стран православного мира. Тезисы докладов Международной научной конференции 1–2 ноября 2005 г. М., 2005. С. 39–41


загрузка...