Биография и творчество А. С. Пушкина: Последний год (15.02.2010)

Автор: Седова Галина Михайловна

Произведения так называемого каменноостровского цикла рассмотрены в работе в порядке нумерации, обозначенной Пушкиным, начиная со стихотворения «Из Пиндемонти». Рефлексия поэта по поводу его личной и творческой свободы, отраженная в этом стихотворении, восходит, как показано в работе, к философским идеям пушкинского времени (в частности, постулатам Б. Констана, теоретический труд которого о представительном образе правления и французской конституции находился в библиотеке Пушкина). Автор также разделяет мнение Е. Г. Эткинда, полагавшего, что книга А. де Токвиля «Демократия в Соединенных Штатах Америки», приобретенная Пушкиным 3 июля 1836 года, могла стать «материалом для полемики, объектом для критики и источником идей» этого стихотворения, датированного 5 июля.

В работе обращено внимание и на произошедшее в те же дни событие в личной жизни Пушкина, которое могло усилить полемический пафос стихотворения. Это незамеченный исследователями царский указ об ограничении пожалований в камергеры. Не по своей, а по царской воле камер-юнкер Пушкин был встроен в придворную иерархию, в которой недвижность означала гражданскую смерть. Естественно, что июльский указ, закрывший поэту путь продвижения по придворной лестнице, не мог не взволновать его друзей. 10 июля П. А. Вяземский сообщал жене: «Пушкин также вместе со многими потерял надежду на ключ. Сделано постановление, чтобы не иначе как статским советникам можно впредь быть камергерами». Ответом на эту обеспокоенность друзей могли стать заключительные строки стихотворения, провозглашавшие концепцию личной свободы, не связанной со службой и благосклонностью властей.

Под вторым номером Пушкин обозначил стихотворение «Отцы-пустынники и жены непорочны…». Автором обнаружен и изучен неучтенный источник, послуживший одним из творческих импульсов при его создании — первая часть книги религиозного писателя А. Н. Муравьева «Письма о Богослужении Восточной церкви», посвященная событиям Страстной недели и Великого Поста. Книга вышла в свет весной 1836 года и, что не учитывалось биографами поэта, была посвящена Ивану Гончарову — брату Н. Н. Пушкиной. Стихотворение и книга Муравьева имеют смысловые и текстуальные переклички, позволяющие судить о творческой лаборатории поэта. Если религиозный писатель пытался сделать понятным богослужебный текст, перелагая его на язык современной обыденной прозы, то Пушкин давал молитве поэтическое прочтение, возвратив ей глубокое духовное содержание, утраченное в результате интерпретации Муравьева.

Стихотворение «Подражание италианскому» датировано 22 июня, через день после того, как православная церковь праздновала день памяти Святого апостола Иуды — брата и одного из двенадцати учеников Христа. В работе показано, что созвучие двух имен — Иуды-предателя и человека, родного Христу, — могло оказать на Пушкина гораздо большее впечатление, нежели события трехмесячной давности (по мнению В. П. Старка, стихотворение появилось как воспоминание о давно прошедшем четверге Страстной недели), и подтолкнуть его к созданию произведения, в котором словосочетание «предатель-ученик» косвенно указывало на наличие другого ученика — брата Христа по имени Иуда, который также согрешил (маловерием и небратолюбием), но раскаялся и впоследствии стал таким же проповедником Евангелия, как и другие ученики.

В контексте событий современной Пушкину жизни изучены возможные источники стихотворения «Мирская власть», датированного 5 июля. Накануне православная церковь отмечала память архиепископа Андрея Критского, идеи которого, заключенные в известном Слове на всеславное воздвижение Креста Господня могли вызвать размышления поэта о значении образа Креста в духовной жизни христианина.

В исследовательской литературе ведется спор об упомянутых в стихотворении часовых, поставленных у «Креста честного». Существует мнение, идущее от П. А. Вяземского, что речь шла о часовых, стоящих в Великую Пятницу в Казанском соборе у плащаницы. Но Пушкин писал не о плащанице, а о кресте, и, хотя при создании стихотворения ничто не мешало ему возвратиться мыслью к событиям трехмесячной давности, следует рассматривать и более близкие по времени обстоятельства.

Одно из них как раз было связано с Казанским собором на Невском проспекте, где с 1834 года архитектор К. А. Тон и мастер Ж. Герен занимались обновлением иконостаса, используя на его отделку 40 пудов трофейного серебра, отбитого казаками у французов в 1812 году. Эта работа вызывала особенный интерес населения Петербурга, и в июле 1836 года (накануне освящения иконостаса, совершенного 8 августа), власти могли выставить часовых, опасаясь проявления несдержанности впечатлительного столичного люда. «Хранительная стража» могла находиться как перед алтарем — «у подножия» Запрестольного Креста, символизирующего Голгофу, так и у Распятия, стоящего на «кануннике» (возле него всегда наблюдается стечение народа, желающего поставить поминальные свечи).

Анализ произведений каменноостровского цикла в контексте лирики 1835 года («Полководец», «Родрик», «Странник», «Когда владыка ассирийский…», «Вновь я посетил…») свидетельствует о решительных изменениях, произошедших в мировосприятии Пушкина на последнем этапе его жизни. В первую очередь, они коснулись оценки поэтом собственной роли в современной общественной жизни. В «Путешествии в Арзрум» (1829/1835), опубликованном в первом томе «Современника», высказана мысль об особом предназначении поэта, который не глаголом жжет «сердца людей» («Пророк», 1826), а, возвышаясь над миром житейской суеты, «стоит наравне с властелинами земли, и ему поклоняются» (VIII, 475). Мысль о поэте, поднявшемся на один уровень «с властелинами земли», перекликается с идеей стихотворения 1829 года «Монастырь на Казбеке»: «Туда б, в заоблачную келью, / В соседство Бога скрыться мне» (III, 200), а также со стихотворением «Из Пиндемонти», в котором залогом счастья провозглашена личная свобода, избавляющая от пут повседневности и выводящая героя на уровень постижения законов мирозданья, обращая его к красотам природы, созданным Божественной волей. Подобные идеи пронизывают и стихотворение «Я памятник себе воздвиг нерукотворный…», анализ которого дан в следующем разделе.

В работе показано, что в лирике 1836 года нашли развитие нравственные проблемы, обозначенные в произведениях предыдущего года. Пушкин по-прежнему остро ставил вопрос о несовершенстве нравственной природы человека, в том числе природы незаурядной, творческой личности, о возможности преодоления этого несовершенства через духовное возрождение и отречение от нравственных ценностей, которые предлагало современное общество. В работе учтены тонкие наблюдения И. З. Сурат над пушкинскими текстами в связи с изучением духовной эволюции поэта. Вместе с тем автор вносит уточнения в предложенную исследовательницей концепцию нового нравственного идеала Пушкина, основанного на терпении, смирении и «крепкой вере». Внимание поэта к общечеловеческим ценностям, выраженным, в частности, в православных текстах, к которым он обращался в последний год, невозможно трактовать, как некое внезапное обращение к вере. Нельзя не принять доводы В. Э. Вацуро, отмечавшего, что характерное для 1830-х годов «стремление к самоанализу, к погружению в глубины человеческого сознания и духа, к осмыслению всеобщих законов природы и бытия» проявилось в русской литературе в виде оживления философских и религиозных мотивов, когда типичным для лирики стало «противопоставление “существенности”, материальности — идеальному; внешней, чувственной оболочки — духовным сущностям; “прозы” жизни — ее “поэзии”».

Автор приходит к выводу, что в произведениях 1836 года нет речи о возможности полного разрешения волнующих Пушкина нравственных проблем, снятия трагического противоречия между идеалом и реальностью. Поэт ищет смысл жизни не в окружающей действительности, а в пространстве своей духовной жизни, и было бы странно, если бы, человек православной культуры, он стал бы искать выход из сложившегося положения вне христианской традиции.

В четвертом разделе изложен новый взгляд на источники, содержание и творческую историю стихотворения «Я памятник себе воздвиг нерукотворный…», обращено внимание как на его связь с произведениями предшественников (Горация, Овидия, Державина, Карамзина, Жуковского), так и с важными для личного и творческого сознания поэта юбилеями 1836 года: пятнадцатилетием кончины Наполеона (5/17 мая), очередной датой его рождения (15/27 августа), десятой годовщиной коронации Николая I (22 августа) и шестой годовщиной смерти дяди В. Л. Пушкина (20 августа) — поэта, чьи заслуги и посмертная слава оказались недолговечными.

Вслед за А. В. Ильичевым, стихотворение рассмотрено в трех контекстах: всемирно-историческом («от античной древности до современного христианства»), истории русской культуры и биографическом контексте, связанном с попыткой художественно осмыслить свое место во всемирном масштабе, «вписать» свою биографию в общемировой контекст.

В работе раскрыта одна из исторических параллелей, прочитываемых в «Памятнике», — судьба и философские взгляды поэта-изгнанника Овидия, историю жизни которого Пушкин неоднократно проецировал на собственную судьбу. Летом 1836 года он готовил рецензию на сборник В. Н. Теплякова «Фракийские элегии», где были и стихи, посвященные Овидию. Автор разделяет суждение Н. В. Вулих о том, что заключительные строки овидиевых «Метаморфоз» оказываются гораздо ближе к «Памятнику» Пушкина, нежели известные строки Горация, которым Овидий нарочито подражал: «...я буду вечен и лучшей своей частью вознесусь в надзвездные выси и имя мое будет нерушимо. И как далеко простирается власть Рима над подвластными ему землями, так повсюду будут читать меня уста народа. На протяжении всех веков во славе, если только в предчувствиях поэтов есть какая-то истина, я буду жить».

В «Памятнике» Пушкина автор находит и реминисценции послания Горация к Лоллию «Поверь, погибнуть рок не судил словам…», где античный поэт рассуждает о невозможности гибели песен великих поэтов, вверенных ими струнам своих лир. В работе показаны переклички идей и образов «Памятника» с произведениями ближайших предшественников Пушкина на литературном поприще — В. А. Жуковского («К Вяземскому. Ответ на его послание друзьям», 1814–1815) и Н. М. Карамзина (Ода «К милости» (1792) и «На торжественное коронование его императорского величества Александра I, самодержца всероссийского», 1801). Автор приходит к выводу о связи основных тем стихотворения с темами широко известных в пушкинское время проповедей митрополита Филарета (тема земного величия, напрямую зависящего от следования Божественному замыслу, тема милости и др.), произнесенных в разные годы по случаю годовщин коронации Николая I.

Общественная составляющая творческой биографии поэта предстает в «Памятнике» как своеобразный отклик на этот царский юбилей, предполагавший подведение итогов десятилетнего правления. Автор приходит к выводу, что если Пушкин в этом стихотворении и подводил итоги собственной творческой биографии, то скорее в полемическом плане, как будто сопоставляя свой и царский путь в общественной жизни. Вместе с тем «Памятник» отразил и взгляд поэта на свое будущее творчество, определяемое новой нравственной позицией. На новом этапе жизни он расценивает как ключевую не пророческую, а просветительскую миссию поэта, смещая акценты от «глаголом жечь» до «не оспаривай глупца», от «обходя моря и земли» до «слух обо мне пройдет…», считая, что не он должен идти к людям, а они к нему.

В «Памятнике» и других произведениях последнего этапа творческой жизни писателя нет склонности к преобразованию мира, но отчетливо выражается стремление изменить самого себя с тем, чтобы дать людям нравственный образец, в том числе через пробуждение «чувств добрых» и «милости к падшим».

В пятом разделе в связи с анализом роли семейной жизни в формировании и упрочении нравственных идеалов Пушкина в последние годы его жизни, рассмотрены специфические особенности внутреннего мира Н. Н. Пушкиной, каким он виделся Пушкину и, с другой стороны, — большинству его светских знакомых. Оценки ума и характера жены поэта, данные современниками, рассмотрены как отражение отношения окружающих не только к этой женщине, но и к ее мужу. Более благожелательно выглядят оценки людей, сочувственно воспринимающих Пушкина, высказывания недругов — более уничижительными.

Автор обращает внимание на определенную схожесть психологического портрета жены поэта и героини повести В. А. Соллогуба «Воспитанница». Переклички с характером и судьбой Н. Н. Пушкиной обнаруживаются и в пушкинской «Сказке о мертвой царевне и о семи богатырях» — произведении о неопытности, доверчивости, кротости и добросердечии, противопоставленных зависти и оскорбительной враждебности, способным на крайности, доводящие до преступления.

Автор приходит к заключению, что будни семейной жизни, в которые Пушкин был погружен в середине 1830-х годов, как и известная глубокая и искренняя религиозность его жены, обращали поэта к важным для православного человека церковным обрядам и таинствам, молитвам и литургическим символам, пробуждающим и укрепляющим в христианине его духовную жизнь. Неслучайно, лирические произведения 1836 года, построенные вокруг религиозных тем и сюжетов и связанные с решением важнейших для Пушкина вопросов бытия, оказались датированы числами, близкими к дням рождения, именин или поминовения близких поэту людей (членов семьи, друзей, известных исторических деятелей).

В работе показано, что глубокая вера в сердечную чистоту и искренность жены обеспечивала гармонию семейного бытия Пушкина и, по мнению автора, стала одной из причин того особенного ожесточения, с которым Пушкин выступил против Дантеса и Геккерна, стремясь защитить нравственную репутацию и душевный покой жены от кривотолков и посягательств столичного света («Жена моя — ангел, никакое подозрение коснуться ее не может»).

??????????????????В

????????????????

; прослежена творческая и издательская история повести В. Ф. Одоевского «Княжна Зизи», которая позволяет по-новому оценить историю семейных отношений Пушкина. Впервые в исследовательской литературе обращено внимание на присутствие сюжетной переклички повести с более поздними рассказами очевидцев, в частности княгини В. Ф. Вяземской, согласно которым жена поэта якобы только танцевала на балах, а хозяйством и детьми занималась ее средняя сестра А. Н. Гончарова, с которой у Пушкина, будто бы сложились «особые» отношения. Вероятно, как это часто случается, популярная в 1840–1850-х годах повесть привела к аберрации сознания мемуаристки. Историк П. И. Бартенев, записавший поздние свидетельства Вяземской, как и А. П. Арапова, пересказывавшая эти воспоминания, вольно или невольно ввели в заблуждение будущих биографов поэта. Анализ версии об «особых» отношениях Пушкина со свояченицей подтверждает мнение Ахматовой, утверждавшей, что эта сплетня была «состряпана» врагами поэта в январе 1837 года с целью очернить его в глазах окружающих.

Глава вторая «Пушкин и его ближайшее окружение во второй половине 1836 — начале 1837 года» раскрывает проблемы отражения ценностных оценок Пушкина в опыте его личной и общественной жизни конца 1836 — начала 1837 годов.

В первом разделе проанализирована позиция ближайшего окружения Пушкина в ноябрьской и январской дуэльных историях.

Обращение к стихотворению «Была пора: наш праздник молодой…», посвященному 25-летию Лицея, позволяет поставить вопрос о действительных масштабах лицейского братства, всегда характеризуемого поэтом как святое, тогда как далеко не все бывшие его однокашники хранили «ту ж дружбу с тою же душой». Как показано в работе, ностальгия по лицейской юности была у Пушкина тесно связана с психологически неуютным ощущением общественной невостребованности.

В новых условиях российской общественной жизни, когда даже близкие люди (Карамзины или Вяземские) оказались погружены в «заботы суетного света», поэт испытывал всегдашнее одиночество творца, не понятого и не принятого безразличными к нему окружающими. В современном пушкиноведении не всегда учитывается тот факт, что в последний год никто из друзей не был настолько близок поэту, чтобы знать о нем больше, чем знали досужие светские сплетники. Автор разделяет уверенность Ахматовой в том, что многое в поведении Пушкина в это время свидетельствовало «о проницательности и самообладании», но это состояние не передает переписка Карамзиных, которой исследователи пользуются как достоверным источником, тогда как в ней, по словам Ахматовой, присутствует «какой-то раз навсегда принятый пошловатый и небрежный тон» людей, «враждебно настроенных к Пушкину». Отстраненность ближайшего окружения сказалась впоследствии, когда друзьям пришлось едва ли не «домысливать» биографию Пушкина, в особенности эпизоды преддуэльной истории.

Во втором разделе рассмотрены проблемы авторства и содержания анонимного пасквиля, полученного Пушкиным и его знакомыми 4 ноября 1836 года. В работе обращается внимание на то, что отсутствие Карамзиных в числе адресатов пасквиля ставит под сомнение утвердившееся в литературе мнение, идущее от В. А. Соллогуба, будто все письма были получены членами узкого карамзинского кружка.

Обнаруживая в пасквиле травестирование деятельности монашеских средневековых братств, автор обращает внимание на бытование в европейской культуре пародий на церковные гимны и псалмы, практику пародийных постановлений соборов, литургий, завещаний («Литургия пьяниц», «Литургия игроков», «Завещание свиньи», «Завещание осла» и др.). Известно, что в стиле святочных пародий-ноэлей был написан один из политических памфлетов молодого Пушкина. Автор приходит к заключению, что Пушкин, знакомый с европейской литературой и драматургией, имел представление о давней традиции осмеивания благочестивых жен, пришедшей в Европу нового времени из средневековья. Зная о подобных «забавах», он и определил, что пасквиль исходил «от иностранца, от человека высшего общества…» (XVI, 191; 397).

В работе подвергнута анализу подпись под текстом пасквиля. По предположению П. Е. Щеголев она намекала на графа И. М. Борха, переводчика государственной коллегии иностранных дел, который подобно барону Геккерну, предпочитал женской любви мужскую, а его супруга якобы могла обладать «большой легкостью нравов». Автор обращает внимание на сходство буквенного сокращения имени анонима («граф J < русск. «ж»> Borh») с начальной частью имени барона Геккерна: Ж<акоб> Борх<ард> (его полное имя: Жакоб (Якоб) Теодор Борхард Анна барон Геккерн де Беверваард). Так аноним мог намекнуть Пушкину, что человек с именем «Ж. Борх <…>» и такими же наклонностями, как у его «тезки», распространяет в обществе слухи, изложенные в тексте пасквиля. В этом случае Пушкин был вправе сказать, что, если письмо и не было написано Геккерном, то ему, по крайней мере, принадлежала высказанная в нем идея. Если же автором был сам Геккерн, совпадение имен отводило от него подозрения, поскольку, исходя из обычной логики, невозможно представить, чтобы автор пасквиля подписал его своим именем. Но Геккерн следовал логике дипломата, целью которого было ввести противника в заблуждение.

В работе предложено развитие версии П. Е. Щеголева о содержащемся в пасквиле намеке «по царственной линии». По мнению С. Л. Абрамович, такого намека не было, так как современники не связывали пасквиль с именем царя, а осторожный Вяземский, обнаружив подобный намек, не должен был показывать письмо великому князю. Однако Вяземский для того и представлял письмо своему адресату, чтобы продемонстрировать низость анонима. Отсутствие же в переписке современников свидетельств о каком-то событии вовсе не всегда означает, что этого события не было.

В третьем разделе изучена история взаимоотношений семьи Пушкина с «семейством» нидерландского посланника барона Геккерна, позволившая сделать вывод о явном стремлении Геккерна и Дантеса спрятать собственные близкие отношения за громкой связью с известной в обществе замужней дамой. Такая оценка поведения Дантеса совершенно не согласуется с беспочвенными утверждениями ряда современных исследователей (С. Витале, В. П. Старк, Р. Г. Скрынников) об искренней романтической влюбленности Дантеса в жену Пушкина.

Автор разделяет мнение Н. Я. Эйдельмана о том, что еще в середине 1836 года Николай I изменил отношение к барону Геккерну, едва не поссорившему русский двор с нидерландским. Смерть Пушкина стала поводом для того, чтобы убрать посланника из России, но было бы наивно полагать, как это делают некоторые авторы (С. Б. Ласкин), что в поисках такого повода царь якобы намеренно «стравливал» Пушкина с Дантесом.

В работе дана новая интерпретация событий, предшествующих первому вызову Пушкина, начиная с 1 ноября, когда Дантес виделся у Вяземских с женой поэта и, не добившись от нее согласия на тайное свидание, спровоцировал беседу с ней барона Геккерна. Автор разделяет мнение В. П. Старка, что последний разговор, не оправдавший надежд молодого «ухажера», состоялся 2 ноября в доме баварского посланника Лерхенфельда и стал своеобразным толчком для появления пасквиля.

В четвертом разделе ход ноябрьской дуэльной истории реконструируется по конспективным записям, запискам и письмам Жуковского и других свидетелей событий Автор обращает внимание на необходимость уточнения и корректировки дат, под которыми письма Жуковского опубликованы в академическом собрании сочинений Пушкина.

В работе показана роль И. Н. Гончарова, Е. И. Загряжской и Д. Н. Гончарова в улаживании конфликта, уточнено время свидания Дантеса с Н. Н. Пушкиной на квартире у И. Г. Полетики. Как считал П. Е. Щеголев, оно могло состояться в январе 1837 года, а по мнению С. Л. Абрамович, ? 2 ноября 1836-го. Однако, согласно версии четы Фризенгоф, свидание произошло накануне сватовства Дантеса к Е. Гончаровой, т.е. около 15 ноября. В работе приведены аргументы в пользу того, что свидание, не принесшее кавалергарду победы, могло спровоцировать появление 16 ноября дерзкого письма Дантеса к Пушкину, возобновившего их конфликт.

Анализ источников позволил подтвердить правоту Б. В. Казанского, считавшего, что ноябрьские письма Пушкина к графу Бенкендорфу и барону Геккерну были написаны не в один день, как считают многие исследователи, а в течение нескольких дней, начиная примерно с 14 ноября.

В пятом разделе рассмотрены и уточнены биографические данные о виконте д’Аршиаке — фигуре малоизвестной в исследовательской литературе. Среди архивных находок автора — неизвестный ранее портрет виконта, который был исполнен бароном Ф. А. Бюлером летом 1837 года, когда недавний секундант Дантеса возвращался из Франции в Россию для продолжения службы. Уточнено и полное имя виконта, а также даты его жизни, приводимые в справочниках с большими погрешностями: Лоран Арнольф Оливье д’Аршиак (07.04.1811 — 30.10.1848).

Представленные в работе новые данные о пребывания виконта Оливье д’Аршиака в Петербурге и о его участия в ноябрьском столкновении Пушкина с Дантесом, позволили прийти к выводу об искреннем намерении виконта уладить этот конфликт и проследить за его действиями по осуществлению этого намерения.

В шестом разделе рассмотрены основные мотивы поведения Пушкина и его ближайшего окружения в истории с Дантесом (1836–1837). В частности, оспаривается мнение некоторых исследователей о возможной добрачной связи Дантеса и Е. Н. Гончаровой. Весь комплекс приведенных аргументов убеждает в надуманности этой истории, а слова тетки Е. И. Загряжской: «концы в воду» трактуются не как сокрытие беременности племянницы, а как окончательное и бесповоротное завершение сложного дела.


загрузка...