Социальный капитал российской молодежи (14.09.2009)

Автор: Кротов Дмитрий Валерьевич

По мнению автора, российская молодежь характеризуется наличием «формируемого» социального капитала, то есть с одной стороны, она выигрывает по сравнению со старшими поколениями по состоянию здоровья, возраста, владению современными информационными технологиями, социальной презентации. С другой стороны, молодежь заинтересована, вернее, ее не допустили к переделу собственности и обладанию монополией на природные ресурсы. Особенность социальной ресурсообеспеченности в России обществе состоит в том, что наиболее «выигравшими» являются монополисты на природные и властные ресурсы, в то время, как культурный символический капитал, который традиционно «продвигает» молодежь, обесценивается и не обеспечивает даже умеренной социальной мобильности.

Вероятно, социальный капитал российской молодежи подвергается изменению в связи с ухудшением здоровья, как символического ресурса при дефиците социетальных (приобретенных) ресурсов, так как число нездоровых детей в отдельных регионах достигает 90%. Алкоголизация, наркотизация, инвалидизация молодежи угрожает существованию молодежи и ставит вопрос о перспективах молодежи.

Российская молодежь находится в такой ситуации в связи с невозможностью использовать институциональные преимущества и может рассчитывать только на «уверенность в себе». Но также очевидно, что молодые люди не направляют свои усилия на сдвиги в структуре социального капитала, которые бы способствовали укреплению социальных позиций молодежи. Во-первых, в структуре социального капитала молодежь получает то, что дает возможные преимущества, те навыки, знания, умения, которые бы позволили молодежи занять определенные позиции в экономике, политике по сравнению со старыми непрестижными отраслями. Во-вторых, отсутствие сплоченности среди молодежи делает ее «отстающей» в защите своих коллективных прав и взаимодействии со старшими поколениями. В-третьих, молодые россияне не стремятся соревноваться в обладании властными ресурсами, что делает их позиции уязвимыми, потому что культурно-символический капитал не дает возможности ощутить независимость или предложения компромиссов со стороны властных структур.

Автор придерживается позиции, что именно структура социального капитала, смещенная в сторону индивидуализма и при этом не имеющая дефицитных ресурсов, ставит молодежь в позицию «коллективного индивидуалиста», отвергающего общество за то, что не замечает достоинств, которых так упорно придерживается молодежь. Можно говорить о социальном нарциссизме молодых россиян, но такая оценка затрагивает возможности анализа социальной ресурсообеспеченности как свидетельства недоопределения молодежи в инновационных секторах экономики и социальной жизни.

Говоря о социальной ресурсообеспеченности российской молодежи необходимо иметь в виду, что она ориентирована на использование недефицитных ресурсов, которые ставят ее в положение «борьбы» за доступ к неопосредованным материальным благам, когда развитие молодежи определяется тем, что она осваивает инновационные ниши, опережая старшие поколения в тех сферах, которые открываются в связи с применением новых технологий или культурно-символических кодов. Конечно, в российском обществе есть секторы экономики, которые работают на молодежь (шоу-бизнес, одежда), но молодежь выступает группой потребителей, клиентов услуг. Так называемая «молодежная индустрия» использует потребительские ориентации молодежи или формирует их, не взвешивая при этом социальный статус молодежи.

По мнению автора, по структуре социальный капитал молодежи, отличается худшими показателями по сравнению со старшими поколениями. Обосновано, что социальная ресурсообеспеченность молодежи держится на крайне низкой отметке, которая позволяет «рисковать», но не дает возможности для социального старта. В пользу такого предположения можно отнести то, что российская молодежь отстраненно относится к, казалось бы, «выигрышной» позиции – самореализации. Для молодых людей, которые постоянно испытывают стресс из-за неудовлетворенности социальных ожиданий, характерен поиск «неформальных возможностей», связанных с потерей независимости, нарушением прав, а самореализация ограничивается практическими критериями, критериями материального благополучия.

Таким образом, социальный капитал «унаследован» молодежью с социальной ресурсообеспеченностью базисных социальных слоев, предоставляя ей только девиантные стратегии реализации и овладения риском. Именно «засилье» уверенности в себе, фактически возможной социальной неуверенности, ставит молодежь в состояние неопределенности. Хотя она демонстрирует желание не повторить опыт коллективизма или выживания старших поколений, уровень социальной ресурсообеспеченности молодежи слишком низок, чтобы считать гарантированными ее безопасность и карьеру в российском обществе. Наверное, проблема состоит также и в том, что, например, европейский средний класс утвердил свою систему ценностей, свою власть в ходе длительной социальной и политической борьбы с ценностями дворянско-крестьянского мира. Российской же молодежи не пришлось участвовать в борьбе за утверждение рыночных и демократических институтов, гражданских ассоциаций. Молодые россияне воспринимают изменения, как данность, которую необходимо освоить, найти свое место, но при этом осознавать свой личный интерес, не имеющий отношения к социетальным сдвигам. Иными словами, у российской молодежи отсутствует ресурс авторитета, влияния, чтобы быть авангардной группой, на которую бы общество взирало с чувством негодования или восхищения, но, главное, небезразлично. Позиции респондентов показывают высокую степень адаптивности молодежи, которая достигается приспособлением к правилам игры как сужению социального контроля, снижению статусных влияний и по такому критерию молодые россияне, в конечном счете, оказываются интересными самим себе и своему кругу близких.

Автор диссертации считает, что ресурсообеспеченность складывается из соединения традиционных недефицитных ресурсов, которые конфигурированы таким образом, что предоставляют для молодежи квазиспособы, за которыми скрывается возможность переменить профессию, изменить нормативные границы, если этого требует реализация целей и планов. Иными словами, молодые россияне подходят к использованию социальных ресурсов потребительски, располагая их по степени удовлетворения групповых и личных потребностей и интересов.

В параграфе 2.2 «Влияние социальной ресурсообеспеченности на социальную мобильность молодых россиян» анализируется влияние социальной ресурсообеспеченности на формирование и реализацию социальных перспектив молодежи.

Автор подчеркивает, что в российском обществе нисходящая социальна мобильность в четыре раза превосходит восходящую, т.е. для молодого россиянина возможность опуститься на социальное дно в четыре раза вероятнее, чем повысить свои социально-статусные позиции. Показательно, что 48% россиян в возрасте до 29 лет испытывают дискомфорт по поводу возраста, т.е. практически каждый второй молодой россиянин уверен, что в обществе существуют «барьеры» для продвижения молодежи и воспроизводятся практические ограничения молодежи в реализации ее возможностей.

Выявлено, что общая установка на «умеренное материальное благополучие» не обнаруживает корреляции с восходящей социальной мобильностью, так как только 4% молодых россиян намерены заниматься собственным бизнесом, 2% – войти в политические элиты. Иными словами, материальное благополучие, как цель не ассоциируется у молодежи с личной карьерной лестницей. Социальные горизонтальные связи зависят от политики, так как молодежь на уровне социальной кооперации способна решить важные для социального самочувствия проблемы, но социальная разобщенность российской молодежи превращает все ее без исключения проблемы в «политические», решаемые только при содействии властных структур.

Однако если бы молодежь испытывала риск «спускания в бедность», она осознала бы потребность в идентичности, как социальной самозащите и социальном вознаграждении. Но парадокс состоит в том, что при недостаточной социальной ресурсообеспеченности молодые россияне выражают оптимизм, опираясь на помощь родителей или близких или демонстрируя ресурс возраста, желание «выделяться среди других». Не думается, что молодые россияне смотрят на мир через «розовые очки». Скорее, градация их тревог показывает, что в отличие от старших поколений они наиболее подвержены страхам «остаться без средств к существованию» или «потерять друзей» и воспринимают мир «жестким и жестоким». Оптимизм основывается именно на сознании самопомощи, респонденты предполагают, что если оказывать доверие к «другим» и государству, снижается социально-мобилизационный ресурс.

Автор диссертации считает, что социальная ресурсообеспеченность, связанная с опорой на собственные силы, фактически приводит к тому, что социальная мобильность воспринимается как способ социального самоутверждения молодежи.

По результатам опроса, проведенного среди студентов московских вузов в 2004 году, референтными, желательными, по мнению респондентов, являются профессионализм и мастерство (95%), общая культура (85%), предприимчивость (85%), полезные связи (82%), трудолюбие (81%), семья (80%), материальные блага (78%).Хотя приоритетными признаются традиционные для студенчества качества, предприимчивость и полезные связи в большей степени выражают социальную ресурсообеспеченность студентов, для которых именно эти качества имеют практический смысл.

Vвает возможности молодежи в горизонтальной социальной мобильности, снимает влияние молодежи на профессиональном уровне, хотя молодежь склонна к перемене профессии (60% респондентов) и это не связано с горизонтальной мобильностью. Напротив, неудовлетворенность профессией и возможность получить другую основываются на низких доходах, отсутствии карьерных перспектив и, в гораздо меньшей степени, возможности самореализации и интересной работы. Молодежь не оценивает позитивно горизонтальную социальную мобильность, так как ее социальная ресурсообеспеченность не включает ресурсы гражданства и ассоциативности. Из позиций респондентов явствует, что молодые россияне не воспринимают оценку в молодежной среде, как фактор социального сочувствия. Вернее, молодые люди полагают, что важны самооценка, оценка близких или тех, кто стоит выше по статусу. Напрашивается вывод о социальном инфантилизме, но, на наш взгляд, необходима другая интерпретация. Во-первых, российскую молодежь нельзя заподозрить в романтизме и идеализме. Во-вторых, вступление в политическую жизнь производится в связи с доступным сроком образования и получением профессии, и в этом наша молодежь не отличается от зарубежных сверстников. В-третьих, молодые россияне демонстрируют качества «взрослой озабоченности», т.е. делают акцент на материальном благополучии и стремлении быстрее адаптироваться или не испытать «материальные лишения».

Автор считает, что доминирование в качестве цели успеха вынуждает молодежь действовать прагматично, т.е. отложить политическую карьеру и выбирать те сферы деятельности, о которых она полагает, что успех наиболее вероятен. Действуя по такой схеме, молодые люди сторонятся сферы материального производства, исходит из неустойчивости государственного сектора и оценивают по критерию полезности те или иные секторы социальной сферы.

Таким образом, социальная мобильность молодежи определяется достаточно ограниченным критерием успеха. В пользу такого предположения говорит актуализм намерений, не содержащих готовности к инновации. Можно отметить дифференциацию способов достижения жизненного успеха, при которых общим основанием является низкая заинтересованность в дефицитных ресурсах, как возможности восходящей социальной мобильности. Молодежь испытывает потребность в укреплении социально статусных позиций, стремиться превзойти старшие поколения, родителей, не обременяя себя «избыточными» профессиональными и социальными обязательствами. Тем более спорно, что российское общество, как и американское, представляет социальную мобильность как культурное требование. Уходя от традиционных сфер с доминантой стажа, молодые россияне тем не менее наталкиваются на проблему эксклюзии, т. е., прежде всего неформальной сегментации, близости, узнаваемости, которые часто далеки от стандартов профессионализма.

В 3 главе « Российская молодежь в системе социальных отношений: воспроизводство социального капитала» рассматриваются позиции молодых людей в системе социальных отношений как субъекта социального взаимодействия, участвующего в воспроизводстве и производстве социального капитала.

В параграфе 3.1. « Модели социального взаимодействия российской молодежи: тенденция «растратности» социального капитала» дается классификация социальному взаимодействию молодежи и выявляются основные условия и цели ее социального взаимодействия с другими социальными группами и слоями, а также в молодежной среде.

Социальные взаимодействия в российском обществе мозаичны, т. е. не носят постоянного, регулярного характера, не связаны с координацией интересов основных социальных групп. Вернее, эта функция «отдана» на откуп государству, которое, однако, не выступает «субстратом», а представляет интересы госаппарата, государственной бюрократии и властвующих политических и деловых элит. Отсюда напрашивается вывод, что взаимодействия распределяются по градации: социальные субъекты (группы) – государство и государство же является «посредником» в межгрупповых отношениях.

Реально социальные отношения состоят из:

участников (субъектов) отношений;

интересов, которые преследуют участники отношений;

способов согласования интересов (механизмов согласования).

Если судить по иерархии жизненных целей, социальные отношения являются привлекательными, необходимыми или эффективными для молодежи, если индивидуальные цели реализуются в социальном взаимодействии. Потребительские интересы доминируют над социально значимыми, обозначенными обществом целями (получить хорошее образование, устроиться на хорошую работу). Очевидно, что респонденты исходят из системы достиженческих целей, так как шансы на образование или получение хорошей работы имеют более высокую степень неопределенности, молодежь ограничивается постановкой и реализацией целей, которые близки и по критериям презентирования, и по возможности воспользоваться «родительским капиталом». Из исследованных позиций следует, что молодые люди настроены на инструментальную модель взаимодействия.

Выявлено, что инструментальная модель работает эффективно, если соблюдается принцип взаимных обязательств, однако молодые россияне привыкли ассоциировать обязательства с долгом, исходящим из обязанностей перед государством. Так называемое «исполнение обязанностей» (служба в армии, ученичество) ограничивает выгодные социальные отношения. Такие проблемы, как бедность, преступность, которые признаются молодежью, не влекут осознание обязательств. Считая, что бедность или преступность являются следствием вредных качеств отдельной личности или неудовлетворительной политики государства, респонденты по существу снимают вопрос о собственном участии в решении этих проблем, хотя бы на уровне формального одобрения / осуждения этих социальных болезней.

Из содержания диссертационного исследования следует, что социальное участие не представляется для молодежи основной ценностью, если это не влечет последствия для себя, для личной судьбы. Рассматривая тревоги, как общественные, исходящие из состояния социальных отношений, респонденты придают им характер опасностей, которых по необходимости следует избегать, конструируя собственную систему «стабильности» и «безопасности», тем, что является результатом собственных усилий, действия в кругу близких, понимания со стороны близких и друзей. Иными словами, наличие друзей, знакомств, близких рассматривается, как главный социальный капитал при ориентированности на инструментальные отношения.

По мнению автора диссертации воспроизводство инструментальных социальных отношений, взаимодействий по критерию «извлечения выгоды», когда «другой» вызывает интерес, если удовлетворяет или служит средством для удовлетворения потребностей, деформирует социальный капитал и как доверие (Р. Путнэм), и как систему социальных сетей (Д. Коулмен). Если исходить из того, что инструментальные социальные отношения продуцируют социальный капитал как доминирование, влияние, и не связаны с установлением взаимного доверия как избыточного в формуле «выгоды», то можно предположить, что в инструментальных отношениях социальный капитал не наращивается, а используется, выступает средством реализации целей. Иными словами, интегрированность молодежи в инструментальные отношения не повышает ее социальную ресурсообеспеченность. В пользу такого предположения говорит то, что молодежь вынуждена прибегать к заимствованию, т.е. использовать внутри молодежной среды капитал «полезных знакомств».

На наш взгляд, социальные ожидания, социальные претензии молодежи заявляются в рамках привычного успеха, отождествляемого с материальным процветанием, и молодые люди не претендуют на удовлетворение от известности, профессионального мастерства, если не происходит конвертации в финансовый капитал. Иначе говоря, институциональные отношения воспроизводят социальный капитал в узкой форме, т.е. происходит растрачивание капитала родителей или его «размен» на реализацию профанных целей. Хотя в инструментальных отношениях демонстрируется адаптационный потенциал молодежи, такая позиция не выводит ее за рамки «социального гетто», в котором она находится. Речь идет об установлении нормативных границ для самоопределения молодежи в бизнес-сфере и недопущении на влиятельные статусные позиции в политической и социальной жизни.

В результате исследования выявлено, что отношения социального партнерства оцениваются российской молодежью позитивно, но она не видит «достойных» партнеров ни в лице государства, ни в других поколенческих когортах. Во-первых, политика невмешательства государства в дела молодежи привела к тому, что государство воспринимается как носитель «беспокойства», привлечения проблем. Характерно, что число тех, кто готов добиваться материальной помощи от государства, не превышает 3,3%. Также не пользуется авторитетом позиция «гражданского сопротивления» (1,7%). Таким образом, молодежь не желает быть ни в статусе «просителей», ни протестующих. Скорее, у молодежи складывается впечатление, что она не в состоянии повлиять на дела в стране. Во-вторых, молодежь не выработала формулу партнерства, которая бы удовлетворяла интересам всех социальных групп как участников социального взаимодействия. В-третьих, молодые люди не видят лидеров, тех, кто в состоянии адекватно и эффективно выразить их интересы. Респонденты считают, что действенное социальное партнерство достижимо, если молодежь будет воспринимать как социальный ресурс как сформировавшееся взрослое поколение с собственными социальными установками и интересами. Для молодежи важно, чтобы общество открыло дорогу молодым, что сформировались бы каналы восходящей социальной мобильности и механизмы рекрутации в деловые и политические элиты.

В параграфе 3.2. «Социальная сплоченность молодежи и дисперсия социального капитала» подчеркивается, что социальная сплоченность, являясь конституирующей в формировании социального капитала, дефицитна в социальном взаимодействии российской молодежи.

Российское общество часто называют атомизированным, обществом, в котором реально разорваны социальные связи и не возникают навыки, основанные на общности социальных и профессиональных интересов. Молодежь как социальный резерв общества, всегда характеризовалась определенной степенью сплоченности, т.е. осознанием социальных и культурных различий по отношению к другим поколениям, и, вероятно, она подпадает под критерий «неузнаваемости», инновационности в выражении своих интересов в обществе.

Автор диссертации придерживается позиции, что молодые россияне тем не менее повторяют «путь старших» в том, что касается обязательств государства, но, при этом хотели бы быть «более независимыми». В условиях, когда среди молодежи, хотя и господствует позиция, что «от нас мало, что зависит», независимость трансформируется в социальное исключение и тем самым поддерживается «нелегитимный консенсус». Социальная сплоченность воспринимается как массовая защитная реакция на экспансию в символическую привычную сферу и индивидуальные свободы. Молодые россияне позитивно оценивают демократические ценности и уверены, что положение с правами личности более или менее стабильно, и поэтому бесполезно предпринимать коллективные усилия для защиты прав или социального достоинства.

Нацеленность на негативную солидарность выражается в том, что молодые люди испытывают желание «дистанцирования» от идентификационных институтов: рынок так же не является таковым так как подавляющее большинство не готовы обзавестись собственным делом, работать ради будущего.

Автор считает, что молодежь так и не повернулась лицом к инновационной сфере, где проявилась бы ее востребованность в социальной сплоченности. Если в политике «все решают другие», если в социальных отношениях «правят деньги», то молодые люди настроены на создание параллельных сообществ, где возможно проявление социальной солидарности в позитивном смысле. Речь идет опять же о семье, круге близких, тех, кто переживает подобную судьбу. Можно сказать, что, исходя из того, что «каждый хозяин своей судьбы», социальная сплоченность может состоять в сохранении некоторых нормативных границ «вмешательства извне», сопротивлении контролю молодежи в обществе на основе идеологической лояльности или ее низведения до той степени, что каждый оказывается «надеющимся» в ситуации неопределенности.

Итак, что социальная сплоченность как взаимодействие молодежи, ориентирована на выработку совместной позиции в решении молодежных проблем. и переход её в определенную социально стабильную общность выражается в определенных критериях, а именно: инициативности внутри молодежных коллективов; сохранении причастности к молодежи, как группе, имеющей собственные интересы; солидарности с другими поколениями.

На взгляд автора, молодежь не определила условия и пространство социальной сплоченности. Внутримолодежные контакты ориентируют на «деловые отношения» или досуг, развлечения, что не вызывает необходимости в постоянной социальной сплоченности, ее использовании как коллективного, группового социального ресурса. При этом, социальная сплоченность при формировании идентичности молодежи не имеет существенного значения. Молодежь позиционирует близкие взгляды не потому, что ощущает свою сопричастность молодежи, а исходя из «опоры на собственные силы», даже когда реально нуждается в социальной помощи. Если отсутствуют социальные ресурсы и достиженческий уровень не дотягивает до «адаптации», молодой человек может «окунуться» в молодежную среду в поиске «суррогатов», замещения жизни (алкоголь, наркотики, развлечения, связанные с криминалом). Исследователи с тревогой отмечают рост девиаций в молодежной среде, доля которых в составе населения постоянно сокращается, но возрастает тенденция криминогенности, социального аутсайдерства, цинизма.

Выявлено, что социальная сплоченность необходима для повышения социально-статусных позиций по сравнению с другими поколениями или выполнения роли «локомотива социального развития». Ни на одну из этих позиций молодежь не претендует, социальная сплоченность не выстраивает внутримолодежные отношения, в которых доминируют «деловитость» или досуг. Культурные традиции и религиозные предпосылки также не выполняют роль «интегратора» молодежи. Имеет место подчеркивание возрастных различий в легитимации «стремления жить легче, чем старшее поколение», но такая размытая установка не нацеливает на социальную сплоченность. Существующие расхождения между личной самооценкой и оценкой молодежи как поколения дают основания утверждать, что молодые люди избегают групповой сплоченности как ограничения их жизненного выбора. В такой же степени молодежь минимизирует социальную сплоченность как противодействие претензиям по отношению к ней (альтруизм, цинизм, нежелание работать). Такие «менторские» инструменты социальной сплоченности определяют социальное доверие, как социальный капитал, в молодежной среде.

В параграфе 3.3. «Дефицит социального доверия молодежи как самоограничение социального капитала» определяются системные и позиционные рамки социального доверия в социальном взаимодействии российской молодежи.

Социальное доверие или недоверие – это своего рода ресурс, капитал, который мы приводим в движение, делая свои ставки в контактах с другими людьми. Российская молодежь демонстрирует образец того, что является следствием недостатка социальной уверенности, которая возрастает на фоне недоверия как к сверстникам, так и к представителям старших поколений.


загрузка...