Метаморфозы христианского кода в поэзии Н. Заболоцкого и А. Тарковского (12.10.2009)

Автор: Кекова Светлана Васильевна

В стихотворении «Бетховен» Н.Заболоцкий создаёт образ музыки великого композитора, постигая при этом, с одной стороны, сущность музыки, слова и творчества в целом, с другой, давая в метафорическом виде слепок своей собственной человеческой и поэтической судьбы. Особое значение имеет для понимания стихотворения «Бетховен» трактовка трагизма как мироощущения. Такое понимание трагизма характерно для философско-эстетической системы А.Лосева. Согласно мысли философа, в трагическом мироощущении фиксируются два главных плана бытия: план мировой, запредельной, бесформенной жизни (эту тёмную глубину жизни – бессознательную, аморальную, имеющую свою нечеловеческую организацию, А.Лосев называет «хаокосмосом») и план человеческой личности. Трагическая личность переживает грань указанных планов бытия, совершая своего рода прорыв из мира видимого, оформленного и стройного в «бесформенное, мятущееся множество, содержащее в себе неизъяснимые ужасы». Именно такой прорыв и осуществляется в стихотворении «Бетховен», причём он является движущей силой сюжетного разворачивания стихотворения. Кроме двух планов бытия, незримо и прикровенно существует в трагическом мироощущении, по мысли философа, ещё один план: это «план преображённой и воскресшей жизни» (курсив А.Лосева), с точки зрения которой «реальная человеческая жизнь и реальные удары судьбы квалифицируются именно как нравственно небезразличные». В стихотворении «Бетховен» присутствует и этот «третий план» мировой жизни, воскресшей и преображённой («В рогах быка опять запела лира, / Пастушьей флейтой стала кость орла, / И понял ты живую прелесть мира, / И отделил добро его от зла»).

В творчестве позднего Н.Заболоцкого мы встречаемся с некоторыми (немногочисленными) произведениями, в которых напрямую проявляется христианская «прививка», полученная ещё в детстве. Такие стихотворения, как «Бегство в Египет», «Это было давно», «На вокзале» и некоторые другие дают нам возможность увидеть, что внутренняя духовная работа шла в некоей непостижимой глубине души поэта.

Для христианского мироощущения основополагающими являются три основных интуиции: мир сотворён, и сотворён «добро зело»; мир пал; мир спасён. Реконструкция мироощущения Н.Заболоцкого и анализ христианского кода в его поэзии позволяет соотнести три этапа творчества поэта с тремя интуициями христианского восприятия мира. В «Столбцах» представлена грандиозная мистерия падшего мира, погружённого в демонический хаос. Мир «Столбцов» есть «бытие» небытия, то есть меон. Главная мысль утопического периода – спасение и преображение падшего и неразумного мира, существующего по законам безумия и смерти. В «утопическом тексте» Н.Заболоцкого поэтическая сотериология заключается в «антропозисе» (в параллель христианскому понятию «теозис») природного мира. Человек наделяется демиургическим могуществом («В какое-то котороткое мгновенье / Я наполняюсь тем избытком сил, / Той благодатной жаждою творенья, / Что поднимает мёртвых из могил») и вездесущностью («Я жизнь мою прожил, я не видал покоя: / Покоя в мире нет. Повсюду жизнь и я»). Подобное мироощущение приводит к формированию мифологемы «панантропизма», которая присутствует и в позднем периоде творчества.

С середины 30-х годов в поэзии Н.Заболоцкого открывается интуиция «каллософании» – откровения райской красоты в природе. Христианская онтология знает два образа рая: первозданный рай, который человек утратил, и чаемое Царствие Небесное. Творческая интуиция и мироощущение Н.Заболоцкого открыты к восприятию и воплощению «следов» первозданного рая.

Четвёртая глава диссертационного исследования «Основные категории мироощущения и метаморфозы христианского кода в поэзии А.Тарковского» состоит из пяти параграфов.

Первый параграф главы – «“Земное” и “небесное” как категории мироощущения А.Тарковского». Две центральных категории мироощущения А.Тарковского неразрывно связаны с двумя основополагающими, фундаментальными топосами его поэтического мира – топосом земли и топосом неба. Они являются непосредственным воплощением двух центральных категорий мироощущения А.Тарковского – «земного» и «небесного» начал бытия. Их можно охарактеризовать как материальное и духовное, человеческое и божественное, восходящее и нисходящее. Генеалогически подобное соотношение земного и небесного восходит к библейской онтологии, которая вошла в плоть и кровь христианской культуры. Именно из этого источника А.Тарковский черпает ту смысловую энергию, которая пронизывает и сами топосы земли и неба, и формирующие их категории «земное» и «небесное».

С «земным» началом мира в поэзии А.Тарковского связаны представления о надёжности, прочности, устойчивости. Земное начало в мире и человеке – это их материальность, телесность, осязаемость, видимая красота природы, это любовь и страдание, детство и смерть, это ценность и чудо отдельного мига существования, это искание смысла и цели бытия. Перечисленные «приметы» категории «земное» в поэзии А.Тарковского высвечивают её ценностный ореол и аксиологический потенциал. Этот ценностный ореол представляет собой некую энергию, которая может быть «усвоена» элементами поэтической системы, входящими в соприкосновение с категорией «земное». Кроме того, в сокровенный смысл этой категории в поэтической системе мироощущения А.Тарковского входит постижение величия Творца через Его творение – мир и человека. Поэтому категория «земное» может «освящать» собой как реалии природного, космического бытия, так и отдельные моменты человеческой жизни.

«Небесное», в противовес «земному», – это полюс бытия, одаряющий человека другим (по сравнению с земным измерением), райским аспектом существования, привлекающий к себе изначальной, незамутнённой духовностью, возможностью испытать блаженство, святостью.

К знакам категории «земное» в поэзии А.Тарковского принадлежат понятия, обозначающие объекты «растительного ряда» (трава, деревья, цветы); «термины» растительной анатомии (корни, листья, ствол, ветви и т. д.). Среди других знаков категории «земное» можно указать такие как камень, соль, хлеб, вода.

Закон формирования знаков категории «небесное» аналогичен закону формирования знаков категории «земное»: в состав этих знаков входят слова, так или иначе «физически» соотнесённые с небом.

Категории «небесное» соответствует свой ряд знаков-представителей. Это, во-первых, ряд собственно «небесный» (звезды, облака, дождь, туман, радуга, снег и проч.). Она формирует и целый ряд цветовых эпитетов, которые тоже выступают в качестве знаков этой категории. Все оттенки голубого и белого цвета знаменуют собой «излучение» категории «небесное» (цвета же земли – прежде всего зелёный и цвет опавших листьев – знаки категории «земное»). К знакам категории «небесное» относится и ряд «небесных жителей» (птицы, мотыльки, бабочки, стрекозы), что нашло отражение в названиях стихотворений («Ласточки», «Мамка птичья и стрекозья...», «Ночная бабочка «Мертвая голова»», «Бабочка в госпитальном саду», «Мотылек»).

Категории «земное» и «небесное» вместе со всеми знаками образуют как бы «сетку», накладывающуюся на мир окружающих человека явлений, которые, оказавшись в «фокусе» поэтического сознания, с помощью этой «сетки» оформляются, формируются, приобретают свой поэтический облик.

В частности, концепция человеческого тела в творчестве А.Тарковского практически всецело определяется указанными категориями. «Узловые пункты» человеческого тела с этой точки зрения – ступни (стопы), иначе говоря, то, посредством чего осуществляется реальное соприкосновение человека с землей, а следовательно, и приобщение к земному началу, и руки – то, что связывает человека с небом, дает человеку возможность выйти «за свои пределы».

Но не только внешние «физические» характеристики человека соотносятся с выделенными нами категориями. Сам человек, его «изнутри-бытие» тоже осмысляется через отношение к двум указанным полюсам. С одной стороны, его неотвратимо влечет к себе небесное духовное начало, а с другой – человеку страшно отрываться от земли.

Пространственное положение человека во вселенной, которое осознается как прикреплённость к двум полюсам – земли и неба – в поэзии А.Тарковского, как правило, непременно претерпевает метафорическую, аллегорическую или символическую метаморфозу, переводящую пространственные координаты в тот культурный слой, который пропитан христианскими смыслами. Особо показательны с этой точки зрения стихотворения А.Тарковского «Руки», «Я учился траве, раскрывая тетрадь...», «К стихам», «Степь», «Ода».

Своеобразную «матрицу» диалектики соотношения двух выделенных категорий даёт нам стихотворение «Первые свидания». Начало и конец стихотворения представляют «взвихренный», головокружительный образ пространства, узловые пункты которого – земля и небо. В первых строках стихотворения поэт являет образ схождения неба на землю, в конце же стихотворения перед нами – своего рода вознесение, восхождение от земли к небу («И небо развернулось пред глазами»). В метафизическом пространстве этого пути происходит метаморфоза: горизонтальная линия земного пути («сама ложилась мята нам под ноги») превращается в вертикальную линию небесного пути («и птицам с нами было по дороге»). Особое значение здесь имеет строка «И рыбы подымались по реке». В реальном плане бытия она означает, что рыбы плывут против течения к верховью реки, то есть поднимаются вверх в метафорическом значении этого выражения. Но глагол «подымались» в контексте диалектики категорий «земное» и «небесное» одновременно реализует и свой буквальный смысл; перед нами движение вверх, к небу не только двух любящих друг друга людей, но и всего их мироздания.

Образ земли в этом стихотворении дан через её знаки: в природном аспекте земля – это мята, река, рыбы. Но кроме космического, природного облика земли в стихотворении присутствует и её «историческое» измерение. Это образ дома, в котором происходит таинство любви. Тот факт, что перед нами – некие «владенья / с той стороны зеркального стекла», не отменяет реальной основы образа.

Мы видим, что одной из основ сюжетного каркаса стихотворения является сложное и причудливое взаимодействие категорий «земное» и «небесное». Но в этом же стихотворении представлено не только диалектическое взаимодействие этих категорий, но и их живое слияние в символе хрустальной сферы, которую держит на ладони возлюбленная лирического героя стихотворения.

Разные типы взаимодействия, взаимоотношения, переплетения двух центральных категорий мироощущения А.Тарковского мы находим как в стихотворениях раннего периода его творчества («Колыбель», «Река Сугаклея уходит в камыш...», «Зелёные рощи, зелёные рощи...», «Под сердцем травы тяжелеют росинки...», «Ночной дождь», «25 июня 1935 года», «Игнатьевский лес», «Дождь», «25 июня 1939 года»), так и в стихотворениях зрелого и позднего периодов («Звёздный каталог», «Цейский ледник», «Только грядущее», «Руки», «Я учился траве, раскрывая тетрадь...», «Степь», «Я прощаюсь со всем, чем когда-то я был...», «Вы, жившие на свете до меня...», «Земное», «Земля», «Словарь», «После войны», «Предупреждение», «Титания», «Мне в чёрный день приснится...», «В последний месяц осени...», «Хвала измерившим высоты» и т. д.). Само восприятие сквозь призму категорий «земное» и «небесное» свидетельствует о сохранении христианской картины мира и системы ценностей, христианского взгляда на мир. Именно поэтому центральным принципом художественного метода А.Тарковского, обусловливающего способ трансформации действительности в реальность текста, является принцип преображения. Сквозь вещи и явления обыденного мира в поэзии А.Тарковского просвечивает иное, священное измерение бытия, а человек в его поэзии находится в постоянном поиске этой священной реальности.

Во втором параграфе «Принцип преображения – основная составляющая творческого метода А.Тарковского» анализируется важнейшее понятие художественного мира А.Тарковского, являющееся основой его творческого метода.

В поэтическом языке А.Тарковского довольно часто мы встречаемся с употреблением слова «преображение», его производных и синонимов. Целый пласт творчества А.Тарковского даёт возможность увидеть преображённый мир, живущий по законам любви и красоты. Такие стихотворения, как «Белый день», «Река Сугаклея уходит в камыш...», «Первые свидания», «Словарь», «Я учился траве, раскрывая тетрадь...», «Ода», «Посредине мира», «Шиповник», «До стихов», «Явь и речь», «Надпись на книге» («Ты ангел и дитя, ты первая страница...»), «Городской сад», «Приглашение к путешествию», поэма «Чудо со щеглом» и многие другие, пронизаны светом преображения, который бросает свой отблеск на всё творчество в целом. Преображённый мир явлен поэту в трёх состояниях: в переживании любви, в воспоминаниях о детстве, в творчестве. Наиболее яркий «вариант» преображённого мира раскрывается перед нами в стихотворении «Первые свидания». Оно является ключевым текстом не только в контексте анализа категорий «земное» и «небесное», но и для адекватного понимания категории преображения в разных её аспектах.

Образы преображения мира, человека и слова пронизывают всю ткань стихотворения. Мы наблюдаем ряд трансформаций отдельных художественных предметов. В первой части, например, появляется лестница, по которой спускаются в сад герои этого стихотворения. Но это не просто лестница, а некий мост, соединяющий землю и небо. Поток нисходящего движения присутствует уже в слове «богоявление», образ же лестницы материализует это схождение неба на землю. Пространство дома тоже преображено: оно превращается в царство, существующее в особом мире «с той стороны зеркального стекла», владычицей которого является возлюбленная поэта. Мы можем восстановить гипотетический реальный план стихотворения, план действительности: сначала происходит встреча влюблённых, потом – их путь сквозь заросли влажной сирени к дому, дверь которого – стеклянная или зеркальная, а за этой дверью – комната. Но главное здесь не сам реальный план, а его преображение – та символическая реальность, внутри которой сирень – не просто сирень, а сгусток синего света вселенной, тело возлюбленной – это алтарь, врата которого отворены, а сама она – Царица и Владычица мира. В каком-то особом сакральном плане стихотворения образ возлюбленной соотносится не только с образом царицы. Отталкиваясь от представления А.Потебни о стихотворении как слове и от понятия этимологии слова, можно попытаться установить «духовную этимологию» этого стихотворения. Как мы видим, весь словесный рисунок, передающий духовно-телесные отношения с возлюбленной («Когда настала ночь, была мне милость / Дарована, алтарные врата / Отворены, и в темноте светилась / И медленно клонилась нагота») восходит к библейской священной эротике «Песни песней» Соломона. В «Первых свиданиях» вслед за процитированными выше строками мы читаем: «И, просыпаясь: «Будь благословенна!» – / Я говорил и знал, что дерзновенно / Моё благословенье: ты спала, / И тронуть веки синевой вселенной / К тебе сирень тянулась со стола». Этим строкам можно найти параллель в «Песни Песней»: «Заклинаю вас, дщери Иерусалимские, сернами или полевыми ланями: не будите и не тревожьте возлюбленной, доколе ей угодно» (Песн. 3, 5). Далее в стихотворении мы встречаемся с чудом преображения слова, и даже самое простое местоимение «ты», относящееся к герою, «открывает свой новый смысл» и означает – царь.

В «Песни Песней» мы читаем: «Влеки меня, мы побежим за тобою: – царь ввёл меня в чертоги свои, – будем восхищаться и радоваться тобою, превозносить ласки твои больше, нежели вино...» (Песн. 1, 3) .

Возлюбленная изображена сидящей на троне с хрустальной сферой в руке, в которой заключено всё мироздание. Так изображают цариц, но так изображается и Богородица (например, образы «Всецарица», «Державная» и др.). Богородица, соткавшая человеческое тело Христу, и Церковь как Тело Христово соотносятся. Примечательно, что возлюбленную поэта звали Мария, и это имя, не названное в стихотворении, таинственным образом присутствует в проанализированных нами символах. Это не кощунство и не снижение непостижимых христианских истин, а осмысление и возвышение земной любви до небесных высот, её преображение. «Преображённая» любовь сама становится источником преображения.

Композиция стихотворения в духовном плане имеет кольцевой характер. Если в первых строках стихотворения перед нами богоявление, то в конце – теозис, обожение. Осуществляется основная цель богоявления – преображение человека и мира. Интуиция связи Боговоплощения и Преображения у А.Тарковского не случайна.

Человек – и его телесная природа, и духовная ипостась тоже предстают перед нами в поэзии А. Тарковского в свете преображения.

Третий параграф «Эонотопос в поэтическом мире А.Тарковского» посвящён анализу священного времени и пространства.

В трудах литературоведа и богослова В.Лепахина, исследующих искусство иконописи, по аналогии с термином «хронотоп», введённым в филологию М.Бахтиным, используется другой термин – «эонотопос». Чтобы обозначить особенности понимания и изображения времени и пространства в Православии и древнерусской литературе, можно было бы говорить просто о «сакральном хронотопе», но такое словосочетание не отражает сущности явления, поэтому исследователь предлагает термин эонотопос (от греч. «эон» – вечность и «топос» – место, пространство). В.Лепахин считает, что понятие «эонотопос» применимо не только для изучения средневековой, но и для анализа современной литературы.

Хронотоп, как было показано в трудах М.Бахтина, присутствует в любом произведении искусства, эонотопос же бывает явлен отнюдь не всегда. Но если художественное произведение воплощает эонотопос, то в его силовом поле происходит преображение слова. Суть этого преображения в том, что слово приобретает духовную составляющую (кроме семантической и эстетической).

Зачастую эонотопос в художественной литературе появляется в текстах, в которых так или иначе представлена библейская тематика (хотя простое наличие библейской темы отнюдь не гарантирует «автоматическое» появление эонотопоса). В творчестве А.Тарковского можно выделить целый пласт текстов, в которых всплывают так или иначе библейские мотивы, образы, реминисценции, а имена Адама, Давида, Иакова (Израиля), Исайи, Даниила, Лазаря, Петра и т. д. являются своеобразными коррелятами «домостроительства» поэтического мира А.Тарковского. Можно сказать, что в его стихах решается проблема сублимации как проблема «...возведения бытия по ступеням иерархии ценностей снизу вверх» (Б.Вышеславцев). Библейские имена в поэзии А.Тарковского – это «центры силы», своеобразные каналы, через которые вечность входит во время, а хронотоп поэтического текста преображается в эонотопос.

В стихотворении «Я по каменной книге учу вневременный язык» таким «каналом» является имя величайшего библейского пророка Исайи. Его имя – духовно-энергетический центр стихотворения, от которого расходятся своеобразные «круги», «волны вечности», воплощённые в конкретных словесных образах «вневременного языка», плёнки «без времени, верха и низа». Эонотопос имени «Исайя» порождает и сложные, неоднозначные образы «каменной книги», «каменных жерновов», «камневерти», камней пустыни, на которых собирается народ. Эти образы находятся между собой в особых отношениях, которые становятся понятными только благодаря тому, что происходит преображение хронотопа стихотворения в эонотопос. Так, образ каменной книги, который можно интерпретировать и как Скрижали Завета, данные Моисею, и как Священное Писание в целом – это одновременно и образ каменных жерновов, которые размалывают зерно человеческого тела. Жернова – это страницы Великой Книги, и в такую страницу «проникает», превращается в неё, пройдя через немыслимые страдания, герой стихотворения («и уже я по горло в двухмерную плоскость проник»). «Двухмерная плоскость» священного «листа» каменной книги – это воплотившаяся вечность, о которой А.Тарковский пишет: «тоньше волоса плёнка без времени, верха и низа».

В стихотворении «Григорий Сковорода» возникновение эонотопоса задано не только тем, что в тексте возникает образ Библии; само название стихотворения, то есть имя христианского философа и богослова, порождает особое духовное пространство. Библейское имя в поэзии А.Тарковского является сигналом присутствия эонотопоса в тексте. Но и имя христианского философа-праведника обладает такой же порождающей силой.

Подобным же образом воплощение эонотопоса через имя святого иконописца происходит в стихотворении А.Тарковского «Феофан Грек». Его имя становится священным микрокосмом, стягивающим воедино все теофании Ветхого Завета, благовестие Нового Завета и Богообщение в Церкви, от её начала до конца времён. Именно оно создаёт эонотопос стихотворения, обладающего силой пророческого слова.

Слова Священного Писания, Священного Предания, литургического языка обладают в поэзии А.Тарковского подобным же «эонотопическим потенциалом». Но таким потенциалом обладают и определённые экзистенциальные состояния и переживания поэта. Состояние любви, переживание творчества, воспоминание о детстве – это тоже своеобразные «каналы», через которые в стихотворение входит вечность.

«Проводником» эонотопоса в поэтическом мире Тарковского являются также и страдание, и смерть. Смерть – это тоже вхождение вечности во время. Об этом – стихотворение А.Тарковского «Полевой госпиталь», сюжет которого – пребывание на грани смерти и возвращение к жизни. Тарковский пишет: «Мне губы обметало, и ещё / Меня поили с ложки, и ещё / Не мог я вспомнить, как меня зовут, / Но ожил у меня на языке / Псалом царя Давида». В другом варианте стихотворения вместо слова «псалом» мы читаем слово «словарь». Можно сказать, что именно «словарь царя Давида» – это и есть истинный источник поэтического слова А.Тарковского.

Такие слова, как хлеб и вода, небо и земля, соль и желчь, плоть и кровь, нищета и тщета, царь и нищий, степь и пустыня, птица и камень, зерно и посох и т. д., имеют в поэзии А.Тарковского особую природу. Сквозь них просвечивает иная, священная реальность, внутри которой отчётливо осознаётся живая связь Бога и мира.

В четвёртом параграфе «“Философия слова” А.Тарковского» прослеживается параллелизм «философии слова» А. Тарковского с некоторыми аспектами русской религиозной философии языка.

А.Тарковский не философ, а поэт, но его чувство слова зиждется на интуиции, которая раскрывает особую роль слова в бытии мира. Интуитивные прозрения поэта, связанные с его пониманием природы слова и языка в целом, касаются той области философии, которая получила сильнейший импульс в десятые-двадцатые годы ХХ века в России и представлена прежде всего именами А.Лосева, П.Флоренского и С.Булгакова.

Философия слова, имени, языка в целом, разработанная этими мыслителями, имеет своим истоком интеллектуальный и духовный посыл философски обосновать имяславие – течение, которое возникло в русской монашеской среде ХХ века. Эта философия в своём развитии выходит далеко за рамки сугубо богословских проблем и создаёт оригинальную философско-лингвистическую концепцию языка, интуитивно «исповедуемую» многими поэтами, в том числе и А.Тарковским.

Так, стихотворение А.Тарковского «Имена» представляет собой своеобразный парафраз тех мыслей, которые высказывает П.Флоренский в одноименной работе. Основная мысль философа состоит в том, что имя есть субстанциальная или эссенциальная форма личности, особая личностная категория, через которую можно познать носителя имени. Философский символизм П.Флоренского, явленный в анализе имён Якова и Варфоломея, своеобразно «рифмуется» с символическим реализмом А.Тарковского. В стихотворении «Имена» в стяжённом виде присутствует как идея исторической типологии имени, так и идея неразрывности имени и личности. Важным для нас является и тот факт, что имена собственные в творчестве А.Тарковского обладают особой силой, которая может порождать текст или элементы текста.


загрузка...