Проблема социальной реальности в классической и марксистской философии (12.07.2010)

Автор: Соколов Андрей Сергеевич

нилевский) могут быть в лучшем случае лишь зафиксированы, феноменологически прочитаны, но не объяснены через указание на лежащие под ними объективные, закономерные социальные основания. Исследователь, таким образом, оказывается обречен, утверждается в диссертации,

на созидание только более или менее удобных для обозрения систем фактов, на составление лишь «трансцендентальных гипотез» по поводу социальной действительности, а по сути — только на манифестацию своей осведомленности и своих герменевтических способностей в пределах того ценностного горизонта жизненного (культурного) мира, которому он принадлежит без всяких в том собственных заслуг, в силу рождения и особенностей воспитания.

Продолжая заложенную баденским неокантианством традицию мето-

дологического противопоставления естественно-научного и исторического познания, опираясь на идеи «жизненного мира» и «феноменологической редукции» Э. Гуссерля, представители социальной феноменологии стремятся освободить обществознание от «естественной» познавательной установки, которая только неправомерно «объективирует»

и даже «реифицирует» саму социальную реальность. Вопрос же о фактическом ее существовании, онтологическом статусе этой реальности заменяется, отмечает диссертант, иным — чисто кантианским — вопросом о том, как, посредством каких процедур некоторая система человеческого «знания» об обществе становится социально признанной в качестве «реальности». При этом последняя всегда остается для социолога феноменологической школы заключенной в кавычки: социальная реаль-

ность рассматривается здесь лишь как система пересекающихся (общезначимых), возникающих в ходе повседневной жизни и ее на мотивационно-поведенческом уровне структурирующих представлений разных людей о характере их собственных взаимоотношений.

Считая главной своей задачей выяснение механизмов социальной «институализации» обыденных человеческих знаний и представлений

о себе и мире, представители феноменологической школы подробно, во многих случаях глубоко и тонко разработали и интенциональную структуру мотивации человеческого поведения, и порядок «трансляции», «ле-

гитимизации» (нормативного закрепления), «седиментации» (закрепления в памяти), «хабитуализации» (опривычивания), «символизации» иде-

ально-типических структур социальной реальности как в процессе индивидуально-возрастного развития, так и в процессе формирования всего общества в целом. Без ответа остался, однако, утверждается в диссертации, другой вопрос: каков же механизм формирования содержания этих знаний и обыденных представлений о мире и о себе, посредством институализации которых осуществляется вся сложная процедура символического и интерсубъективно значимого «конструирования» самой так называемой «социальной реальности»? Оставляя последнюю в онтологически «подвешенном» и непременно закавыченном состоянии, фактически меняя традиционную «причинность» на «смысловую адекватность», социальная феноменология не только лишила себя возможности на этот вопрос ответить, но едва ли даже обладала теоретическим правом его поставить, полагает диссертант, равно как и делать сколь-ни-

будь реалистические прогнозы относительно будущих стадий социально-

го развития, которые без знания объективных законов, в том числе и за-

конов эволюции общественного сознания, законов формирования и сме-

ны мотивационных схем человеческого поведения, теоретически взвешенными и убедительными быть не могут.

Уязвимость методологических принципов и ограниченность эвристи-

ческого потенциала социально-феноменологического (интерпретативно-

го) направления не позволили диссертанту трактовать его в качестве серьезной и положительной альтернативы ранее разобранным направлениям классической социальной философии. Хотя бесспорно, что активная эксплуатация разнородных принципов кантовской гносеологии (релятивистских для конститутивно-эмпирического познания и нормативно-аподиктического для регулятивно-оценочного) серьезно подрыва-

ла характерную для классической модели рациональности уверенность в когнитивном всемогуществе и рефлексивной полноте (автореферентности) человеческого разума, попытка социальной феноменологии создать не претендующую на объективность, чисто символическую конструкцию нормативно регулируемой социальной реальности, оцениваемой

лишь с точки зрения ее (интер)субъективной человеческой значимос-

ти, не столько вывела указанное теоретическое направление за рамки классической модели рациональности, как утверждается в диссертации, сколько превратило его в форму самоотрицания (самоисчерпания) последней.

Таким образом, главная проблема социальной философии XIX—XX вв., проблема законосообразной связи между объективной социально-исто-

рической необходимостью и субъективной, сознательной и свободной деятельностью человека (как «творца» истории и «законодателя» своей общественной жизни), не получила своего решения в рамках последнего из рассматриваемых во второй главе диссертации концептуальных направлений точно так же, как и в рамках предыдущих. Однако, если первые два подхода мистифицировали источник социально-исторической необходимости, то феноменологическое направление — и все близкие

к нему социально-философские течения неокантианского толка — не только усомнилось в самой возможности его отыскать, но и попыталось устранить из социальной философии ощущение серьезности и важности самой этой проблемы.

Анализу особенностей историко-материалистической социально-он-

тологической концепции посвящена третья глава диссертации «Социально-онтологическая концепция К. Маркса» (с. 175—272). В первом

параграфе данной главы «Общие социально-онтологические положения» (с. 175—182) утверждается, что именно К. Марксу впервые удалось найти тот способ не хитроумно обойти, а логически строго и даже изящно решить исходную проблему закономерной связи объективнос-

ти социально-исторических отношений с сознательно целеполагающей деятельностью формирующих их субъектов (людей), который не уничтожал бы фактически один из образующих данную проблему элементов и не противопоставлял бы их по онтологическому статусу (зачастую мистифицированному), а позволял бы собрать их — несмотря на внешнюю антитетичность — на едином субстанциальном знаменателе свободной и сознательной человеческой практики.

Еще в «Немецкой идеологии» (1845 г.), первом крупном произве-

дении зрелого периода своего творчества, в письме П. В. Анненкову (1846 г.), затем в подготовительных и каноническом вариантах текста «Капитала» К. Маркс придал особое теоретическое значение тому обыденному, общеизвестному факту, что деятельность людей носит орудийный характер и что используемая человеком техника («производительные силы») ставит свои ограничения как на результат деятельности и способ его получения, так и на саму целепостановку (ибо «человечество ставит себе всегда только такие задачи, которые оно может разрешить»). Между тем люди не вольны выбирать место и время своего появления на свет, и каждое вновь рождающееся поколение вынуждено считаться с результатами деятельности предшественников, пользуясь те-

ми инструментами жизнедеятельности (как вещными, так и духовными),

которые достаются ему по наследству без всякого договора с предками.

Не населяя социальное пространство мистическими всемогущими си-лами, автономно действующими под покровом исторических событий,

и сохраняя главную для новоевропейской социальной философии идею общества как результата персональных человеческих деяний, К. Маркс лишь подчеркивает невозможность для людей произвольно договариваться относительно исходных условий (т. е. предметов и инструментов) их деятельности, утверждается в диссертации. «Социальный контракт», показывает К. Маркс, принципиальным образом не полон: среди его участников никогда нет всех тех лиц и групп, которые в своей практической жизни, тем не менее, существенно друг от друга зависимы.

Именно «орудийная» зависимость поколений друг от друга (далее раз-

вертываемая в своих экономических, политических и духовных формах),

причем зависимость, рационально никем не предусмотренная и не спланированная в силу временной разорванности и актуальной неполноты «общественного договора», и оказывается, по Марксу, основанием, своего рода материальным остовом объективной закономерной упорядоченности социально-исторических отношений, задавая меру возможного и невозможного, границу допустимого и недопустимого для данного общества в данную эпоху.

Сформулировав глубоко диалектическую концепцию общественного бытия, объективное строение которого задается не его онтологической инородностью сознательным действиям людей, а оказывается непроизвольным результатом, исторически обособившейся формой последних, К. Маркс тем самым впервые освободил, подчеркивается в диссертации, социальную онтологию от метафизических и квазирелигиозных спекуляций, сделав социальную реальность предметом неэзотерического, на-

учно строгого и объективного познания. Предложенная К. Марксом ме-

тодология такого познания, а именно методология производственной ин-

терпретации общественных фактов и отношений, где именно человек выступает как субъектом, так и главным историческим результатом своей социальной деятельности, не только оказалась вполне созвучной классической для Нового времени идее homo faber'a, но, более того, стала


загрузка...