РУССКАЯ ПОСЛОВИЦА В ПАРЕМИОЛОГИЧЕСКОМ ПРОСТРАНСТВЕ: СТАБИЛЬНОСТЬ И ВАРИАТИВНОСТЬ (ЛИНГВИСТИЧЕСКИЙ АСПЕКТ) (12.04.2010)

Автор: Селиверстова Елена Ивановна

Хотя первые попытки разграничения пословиц и поговорок уходят далеко в прошлое – одним из первых отграничить пословицы от других устойчивых выражений попытался В.И. Даль в предисловии к сборнику «Пословицы русского народа», – пословицы долгое время не удостаивались теоретической разработки.

В 60-80-е годы, когда в лингвистике в трудах В.Л.Архангельского, А.М. Бабкина, В.В. Виноградова, С.Г. Гаврина, Ю.А. Гвоздарева, В.П. Жукова, М.М. Копыленко, З.Д. Поповой, Б.А. Ларина, А.М. Мелерович, В.М. Мокиенко, Л.И. Ройзензона, А.И. Федорова, Н.М. Шанского и др. активно разрабатывалась проблема определения устойчивых выражений и их различных типов, терминологически квалифицируемых как поговорки, фразеологизмы, идиомы, устойчивые словесные комплексы и т.д., определения фразеологической единицы были направлены большей частью на выявление совокупности категориальных признаков, позволяющих провести разграничение фразеологизма и слова, а не фразеологизма и пословицы. Например, под определение «раздельнооформленная единица языка, являющаяся устойчивым полностью или частично семантически преобразованным сложным знаком» (А.М. Мелерович) с равным успехов подходили и фразеологизмы, и пословицы. Довольно частой являлась практика совместного рассмотрения пословицы и поговорки, их неразграничения (Н.М. Шанский, А.М. Мелерович, А.Н. Лисс). Таким подходом отчасти объясняется отсутствие специальных работ, освещающих особенности варьирования в паремиях.

Более четкое и детальное определение пословицы появляется несколько позже – в связи с разработкой теоретических вопросов паремиологии и лексикографической практикой. Автор-составитель словаря пословиц В.П. Жуков, руководствуясь семантическим и синтаксическим критериями, отграничивает, с одной стороны, фразеологизмы – единицы с открытой, незамкнутой структурой, в основе которых лежат понятия типа глаза на лоб лезут (у кого-либо), медведь на ухо наступил (кому-либо), – от пословиц и поговорок, имеющих замкнутую структуру, смысловую и интонационную завершенность, синтаксическую членимость (если пословица употреблена в буквальном смысле), категории предикативности и модальности, т.е. признаки предложения. Критерий наличия в суждении только переносного значения или совмещения переносного и прямого служит далее для отграничения пословиц от поговорок и пословично-поговорочных выражений.

Весьма последовательно, используя формальный, структурный критерий, Г.Л. Пермяков выстраивает классификацию, составляемую единицами разной величины и степени сложности: словами, фразеологизмами, паремиями в форме незамкнутых и замкнутых предложений, сверхфразовыми пословицами, баснями, анекдотами и прочими повествовательными фольклорными формами.

Несмотря на достаточно длительную традицию, вопросы, связанные с лексикографической разработкой пословиц, с отграничением их от поговорок и пословично-поговорочных выражений, по-прежнему дискутируются (Е.В. Иванова, А.В. Королькова, Л.Б. Савенкова, Н.Н. Семененко, Т.В. Гоннова и др.), и во многих существующих сборниках пословицы и поговорки представлены вместе.

В работах, посвященных исключительно пословицам, отразились разные направления в их изучении – взгляды на пословицу с точки зрения ее логико-семиотической природы и выявления составляющих ее «микросхем» – логико-тематических пар (Г.Л. Пермяков), параметров, выдающих в изречении пословицу (В.М. Глухих, А. Дандис, Л.А. Морозова, Я. Мукаржовский), через показ универсальности контраста как поэтического принципа и средства пословичного жанра (Т.Г. Бочина), денотативной неограниченности пословицы и различных способов выражения ее семантики (А.А. Крикманн), анализ пословиц как отражающих ценностные ориентиры человека (Л.Б. Савенкова).

Важными в свете решаемых в диссертации проблем представляются исследование Э.Я. Кокаре, в которой выводится понятие пословичного типа, близкое к понятию структурно-семантической модели, работа А.Д. Райхштейн, в которой определяется зависимость семантической членимости/ монолитности пословицы от корреляции ее структурно-синтаксического аспекта и ее толкования, от особенностей семантической структуры, статья Ю.И. Левина, в которой введено и обосновано понятие паремиологического пространства и показаны некоторые из его параметров, и работа К. Григаса, показавшего способность определенного содержания быть выраженным в нескольких версиях паремии.

Сопоставление личного фонда носителя русского языка с данными отдельных паремиографических источников разного времени позволили Г.Ф. Благовой показать изменения, происходящие с пословицей во времени и вычленяемые по тому или иному признаку – композиционному, художественно-выразительному, формально-структурному, семантическому. Такое сопоставление позволяет увидеть различие в протяженности пословиц в словарях и в личном пословичном фонде, бoльшую отточенность современной формы, лаконичность и усиление выразительности ПЕ, обновление ее образности и структуры.

В исследовании Н.Н. Семененко и Г.М. Шипициной (2005), помимо общих свойств семантической структуры пословицы – безадресности высказывания, хронотопной относительности, синтаксической обусловленности значения, концептуальности семантики пословицы, названы и некоторые внешние факторы, обусловливающие вариантность – временные, территориальные, социальные и стилистические, – и ряд лингвистических причин. К последним относятся отсутствие визуально наблюдаемой связи между пословицей и породившим ее событием, обилие фокусов наблюдения и позиций оценки ситуации, вторичность текста пословицы, которая фиксируется на письме лишь в связи с художественной или стилистической потребностью фиксации, в то время как основная форма ее существования – устная и т.д.

С учетом опыта изучения пословиц и существующих подходов определены критерии отбора в данной работе изучаемого материала. В наше поле зрения входят пословицы и пословичные изречения – законченные высказывания (клише замкнутого типа), имеющие, как правило, рекомендательную силу и содержащие в своей семантической структуре идею всеобщности, представляющие собой одно предложение, простое или сложное, и подчиняющееся законам синтаксической структуры языка. Помимо ряда пословичных примет и маркеров, признаваемых большинством исследователей – устойчивости, традиционности, обобщенности и коллективной санкции, рифмо-ритмических и фонических средств, образности, простоты и привычности лексики, в этих выражениях очевидна и специфичность выражаемой идеи, которая может быть представлена в паремике в развернутом и сжатом, образном и безoбразном виде. Отсутствие образности, таким образом, не является в данной работе критерием, напросто исключающим выражение из ряда рассматриваемых, поскольку идея в пословице сама по себе может служить показателем провербиальности, общности единиц, а во-вторых, единицы с прямой и образной мотивировкой обнаруживают много общего в использовании фонда единиц, принадлежащих паремиологическому пространству.

Во второй главе «Лексическое варьирование пословиц» показаны особенности этого явления в паремике. К лексическим вариантам относятся словесные видоизменения, которые происходят в рамках одной и той же синтаксической конструкции и не вносят каких-либо смысловых оттенков в содержание паремии. При замещении одного или двух (реже – трех-четырех) компонентов сохраняется тождество пословицы, т.е. характер отношений, связей или зависимостей между вещами и явлениями, составляющими логический и структурно-композиционный план паремии. А ее предметно-образный план может сохраняться полностью или частично. В ходе работы оговаривается необходимость выделения между синонимами и вариантами еще одного уровня по шкале удаленности/ близости паремий – совариантов.

Согласно мнению В.П. Жукова, которому принадлежит единственное, в сущности, определение лексического варианта пословицы, они возникают вследствие замены одного какого-либо слова другим, чаще сходным или совпадающим по смыслу, а замена словом не синонимичным создает, по его мнению, не вариантную единицу, а окказиональную, авторскую «переделку» паремии. С этим трудно согласиться, так как варианты ПЕ обнаруживают немало пар компонентов, между которыми обнаруживаются не синонимические, а иные основания для вхождения слов в вариантный ряд пословиц.

При анализе отношений между замещающим и замещаемым в лексических вариантах пословиц мы исходим из того, что он позволяет, помимо констатации разнообразия лексико-семантических связей между компонентом ПЕ и ее субститутом, увидеть, какие именно компоненты способны вливаться в вариантную парадигму паремии и что может препятствовать этому, как происходит нейтрализация дифференцирующих признаков варьирующихся компонентов в случае их семантической удаленности, каким образом природа пословиц как фольклорного жанра влияет на их вариативные способности. Комментарии, которые делаются по ходу анализа отдельных примеров относительно использования взаимозаменяемых субститутов и их встречаемости в других пословицах, важны для представления о пословицах и их элементах, обретающих статус единиц паремиологического пространства.

В пп. 1.1.-1.3 рассматриваются синонимические замены компонента паремии, в которых незначительную долю составляют замены синонимами, близкими к полным, что объясняется, с одной стороны, относительной редкостью полной синонимии в языке в целом (А.Д. Апресян, Л.А. Новиков), а с другой – спецификой ПЕ, в которой и существенные семантические расхождения нивелируются за счет семантики целого и действующих в ПП факторов (III глава). Синонимия, приближающаяся к максимальной, отмечена нами для разных частей речи – существительных (Людской стыд/ позор – смех, а свой – смерть – компоненты стыд и позор связаны и в других выражениях – например, в сочетании стыд-позор [кому], что свидетельствует об их типичности для ПП), прилагательных (Утопили мыши кота в <помойной> яме, да мертвого/ неживого), глаголов (Заставь дурака богу молиться, он и лоб расшибет/ разобьет), наречий (Долго думал, да красно/ хорошо сбрехал), реже – для местоимений (их замены связаны с трансформацией синтаксической структуры ПЕ: Никто не знает, где башмак давит, кроме того, кто его носит; Тот знает, как башмак давит, кто носит его) и служебных слов (Хорош гость, когда/ коли редко ходит; Рад бы гость – пил и в пост, но/ да и в мясоед не дают).

Последовательно показаны явления идеографической синонимии (Хоть горшком назови, только в печь не сажай/ не ставь), различия между замещаемым и замещающим компонентами в степени сложности семантической структуры (На баснях/ лясах недалеко уедешь), в степени интенсивности проявления представленного в паремии признака, свойства, действия (Пока жирный/ толстый сохнет, худой сдохнет), в стилистической принадлежности субститутов (Дивья/ добро/ хорошо тому жить, у кого бабушка ворожит; Глаза – человеку вороги/ неприятели); отмечены семантико-стилистические синонимы (Не замай/ не тронь/ не вороши г…на (дерьма), <дак и> не воняет; Бык ревет, корова ревет, а кто кого бодёт/ дерет, сам черт не разберет).

Весьма характерны для пословиц замены с использованием словообразовательных возможностей языка – на стыке лексического и формального варьирования (Дареному/ даровому коню в зубы не смотрят; Не бей дубиной/ дубьем, бей полтиной/ рублем).

В качестве особенных черт лексических замен в пословице (пп. 1.4.-1.6.) отмечается нарушение при варьировании принципа частеречной однородности (Всякий бухалень в своем болоте голосист/ голосит; Свои собаки грызутся, чужая не приставай/ а чужая под стол! Мягко стелет, да жестко спать и Приветлив стлать, да жестко спать), при котором происходят изменения в синтаксической строе предложения, использование в качестве субститута словосочетаний перифрастического характера и их взаимозамены (Дуракам и в алтаре не спускают/ нет спуску/ спуску не дают; Баба гневалась/ гнев держит на торг, а торг того и не ведает; Долго спать – с долгом встать/ долг наспать), наличие многокомпонентных вариантных парадигм, особенно характерных для глагольных компонентов (Выше меры и конь не скачет/ не прянет/ не ступит/ не скочит; Какой палец ни укуси/ ни отруби/ ни отрежь, все больно), явлений традиционной паремийной субституции – одни и те же компоненты заменяют друг друга в нескольких ПЕ: Бог/ господь терпел и нам велел; Бог/ господь не выдаст, свинья не съест; Склад лучше/ дороже песни; Ближняя соломка лучше/ дороже дальнего сенца, – что особенно касается «экзистенциальных» глаголов (Было бы корыто, а свиньи будут/ найдутся; Была бы шея, а веревку сыщем/ а петля найдется/ хомут будет; Были бы руки, а молотило дадут/ найдем).

Особой активностью в составе пословиц отмечены особые пары компонентов, которые могут выступать в ПП в качестве взаимозаменяемых (Что голова, то ум/ разум; Богатство ум/ разум рождает; Какие у бабушки денежки, чай все копеечки; Копейка/ денежка рубль бережет), в составе репрезентативных пар (А.Т. Хроленко) – в паремиях типа Девка на ногу ступает, ума-разума пытает, а также образуют паремийные биномы: Ум без разума беда; Ум да разум – и денег не надо.

Обращают на себя внимание такие черты варьирования, как способность глагольного компонента втягивать в вариантную парадигму синонимичные формы, образованные от одной основы с помощью разных приставок (Не срубить/ отрубить дубка, не надсадя пупка) и, наоборот, взаимозамены глагольных субститутов, образованных от разных основ, но с сохранением префикса (Заладила/ затвердила сорока Якова одно про всякого; Клин клином вышибают/ выбивают/ выколачивай/ выживается), что можно объяснить закреплением за данной ПЕ словообразовательного стереотипа и стремлением к постоянству ее эвфонического оформления. Весьма примечательной является тенденция к сохранению в паремии словообразовательного равновесия, «масштаба», когда изменение формы одного компонента влечет за собой изменение формы другого: Детина/ детинка с сединой/ с сединкой везде пригодится; Яблочко/ яблоко от яблоньки/ яблони недалеко падает; Мал да удал – Маленек, да удаленек. Подобные явления – из ряда тех, что объясняются в фольклорных жанрах стремлением к использованию всевозможных видов созвучий – аллитерации, ассонанса, звуковых повторов, внутренней и внешней рифмы, ритмически одинакового рисунка и т.д.

Помимо привычных для сферы фразеологии в целом замен на основе тематической близости (С паршивой собаки/ овцы хоть шерсти клок; У людей долото/ и шило бреет, а у нас и бритва не берет/ и ножи неймут) и гиперо-гипонимических отношений между субститутами (Голодной курице <всегда> просо снится/ зерна снятся; Всякая сосна своему лесу/ бору шумит), в пословицах представлены варианты, в которых обнаруживаются отношения, близкие к метонимическим заменам, и отношения логического развития и конкретизации. Примерами первых служат отношения «содержимое ( содержащее» (Золото/ мошна не говорит, а чудеса творит), «предмет, орудие ( результат, достигаемый с его помощью (состояние)» (Вору воровская и петля/ мyка), «порождающее ( порождаемое» (Где хозяин ходит, там земля/ хлеб родит). Примеры вторых представлены в ПЕ Когда любишь меня, так и собаку мою люби/ не бей – «идея любви», распространяющейся и на собаку, представляется как «любишь – стало быть, не бей», и Резвого коня и зверь не берет/ и волк не бьет/ и волк боится – связь между глаголами рассматривается как отношения причины и следствия: «не берет/ не бьет, поскольку боится».

В ходе анализа отмечены изменения в лексическом составе паремий, являющиеся результатом различных процессов – прояснения семантического содержания отдельных компонентов и включения элементов толкования пословицы в состав ее компонентов (Резвого коня и зверь и волк не бьет/ боится), отражения реального видения мира (Ранний сев к позднему в амбар/в закрома не ходит) и одновременного развертывания содержания единицы (Свои собаки грызутся, <а>чужая не приставай/ под стол; Глаза глядят/ стращают/ боятся, а руки делают), «вмешательства» процессов вторичной номинации (За очи баба и князя бранит/ лает). Чаще других в вариантности отражается процесс функционирования в языке и речи уже сформировавшейся пословицы (Какой палец ни укуси/ ни отруби/ ни отрежь, все больно; Бог не без милости, казак не без счастья/доли).

Таким образом, наблюдение за лексическим варьированием показывает весьма широкую шкалу разнообразных семантических отношений между взаимозаменяемыми субститутами пословицы, которая втягивает в свою орбиту в качестве вариантных компоненты, разные по степени семантической близости/ отдаленности – в первую очередь те, отношения между которыми могут быть квалифицированы как традиционные парадигматические связи, но также хорошо заметны на их фоне замены, менее типичные для иных разрядов устойчивых единиц. Мы отметили также проявление некоторых особых тенденций, связанных с вариантностью в пословице.

В главе III «Отношения окказиональной синонимии между конкурирующими компонентами пословицы» речь идет о дисциплине особого порядка, выстраивающей тем или иным образом линию варьирования паремии, последовательно показаны те факторы, которые «вмешиваются» в процесс варьирования и объясняют появление замен в ее компонентном составе и нейтрализацию семантических расхождений между взаимозаменяемыми субститутами.

При выявлении закономерностей варьирования пословиц становится очевидной важность такого фактора, как их принадлежность к фольклорным жанрам. Из этого вытекает, в частности, проявление в них фольклорных мотивов, вербальных культурных кодов, свернутой культурно маркированной и культурно значимой информации, в той или иной степени влияющей на характер лексического варьирования.

В § 1 «Лексическая вариантность паремий и вербальные культурные коды» показано, как взаимозаменяемые компоненты паремии сближаются в ней на основании представлений, входящих в их значения в неявном виде. Прежде всего, это относится к словам, обозначающим реалии окружающего мира, которые человек уже наградил культурным смыслом (ср. душа, черт, сокол, волк, крест, борона, верба, ворона, осина и др.) и которые далее служат исходным материалом для осмысления образов иных единиц (Д.Б. Гудков, В.В. Красных, И.А. Подюков, Ю.С. Степанов, В.Н. Телия, Н.И. Толстой, С.М. Толстая и др.). Такие конфигурации смыслов, повторяющиеся в качестве фоновых в целом ряде языковых единиц – слов, фразеологизмов, пословиц, называют сквозными мотивами (А.Д. Шмелев).

В варьировании также проявляются динамические свойства народной культуры в целом: слово, ставшее символом в традиционной культуре, включаясь в пословицу, наделяет ее ассоциативным планом и мотивирует своими культурными коннотациями (ср.: Я за порог/ пирог, а черт поперек).

Показательны отразившиеся в пословицах этнические стереотипы. Словарное значение компонентов цыган и жид не включает характеристики ‘хитрый, ушлый’, актуализируемой в пословице Кто цыгана/ жида обманет, трех дней не проживет, где сближаются оба субститута. Тем не менее, о наличии связываемых со словами жид, цыган сем ‘хитрость’, ‘склонность к обману’ можно говорить как об устойчивых ассоциациях в народном сознании и в паремиологическом пространстве, причем не только русском, но и общеевропейском. Ср. хрвт. lagati kao cigan и чеш. l?e jako cikan (букв. лжет как цыган), je mazany jako ?id (‘хитрый как еврей’), zly by z n?ho byl cikan (букв. плохой бы из него вышел цыган) ‘прямой, не умеет лгать, ругаться’, z tebe by p?t ?id? ud?lal (букв. из тебя бы пятерых евреев сделали) ‘обманщик’; англ. gipsy (цыган) – ‘обманщик, плут’, to gipsy away ‘стащить, украсть’, to gip ‘обманывать или отнимать посредством мошенничества; надувать, жульничать’. Восприятие цыгана и еврея (также татарина, немца – как любого чужеземца, грека) связано с этнокультурными стереотипами, которые формируются фольклорно-мифологическим сознанием и бытуют в системе традиционной культуры, причем в их оценочном компоненте преобладает негативное отношение к представителям иных этносов и конфессий.

В русском языке этот своеобразный код культуры поддерживается и иными единицами с компонентами цыган и жид – сравнениями хитрый как цыган, хитер (хитрый), как <старый> жид и паремиями: Цыгану без обмана дня не прожить; Волк кормленый, конь лечёный, жид крещеный да недруг замиреный (‘ненадежны’); Душа христианска, да совесть цыганска и др. «Перекличку» компонентов жид и цыган можно встретить и в других устойчивых оборотах: Православного обманет цыган, цыгана – жид, жида – грек, а грека – черт; Цыган да жид – обманом сыт; Грек, жид, армянин, цыган да полтавский дворянин – век неправдой живут; Наскочил цыган на жидовина и т.д. Важным для взаимозамены является и компонент обманет, показывающий семантическое основание, «роднящее» цыгана с жидом. Можно допустить использование в этом контексте и субститута хохол – с его достаточно высоким пословичным «авторитетом» в отношении хитрости (ср.: Где хохол пройдет, там еврею делать нечего).

Влияние вербальных кодов обнаруживается в рамках парадигмы взаимозаменяемых субститутов в пословице В тихом болоте/ озере/ омуте черти водятся, где компоненты болото, озеро, с одной стороны, объединены семантикой ‘водное пространство’, а с другой – их взаимозамена мотивирована фольклорным представлением о местах обитания нечистой силы. Черт прочно связан в фольклорных представлениях и в ПП с различными водоемами – омутом (как черт из омуту вышел ‘очень грязный’), болотом (Гнилого болота и черт боится; Вольно черту в своем болоте бродить; в сравнениях – один, как черт в болоте; правит, как черт болотом; ворочать <в доме> как лукавый в болоте), устьем (Где черт ни был, а на устье приплыл) и просто водой – без конкретизации особенностей водоема (Дошел черт броду, кинулся в воду; Черта крести, а он в воду глядит; Работа не черт, в воду не уйдет).

Нельзя не заметить активности в пословицах взаимозамен компонентов волк и медведь – и дело здесь не только в их тематической общности: Кобыла с волком/ медведем тягалась, только хвост да грива осталась; И комар лошадь свалит, коли волк/ медведь пособит. Соотнесению этих слов и их взаимозаменам способствуют «знания», оформившиеся в общефольклорной пространстве в качестве коннотаций, ассоциативных связей. Волка и медведя объединяют сходные демонологические представления о знакомстве с нечистой силой, брачная и эротическая символика, способы табуирования, взаимозаменяемость в фольклорных текстах. Они выступают как персонажи ряжения; волчьи и медвежьи атрибуты используются в качестве оберега от ущерба в хозяйстве и т.д. (А.В. Гура).

Архаичными фольклорными представлениями о принадлежности волка, как и черта, сфере нечистой силы объясняется схождение этих компонентов в одной вариантной парадигме: Мужик-то сер, да ум-то у него не черт (волк) съел; У мужика (хоть) кафтан <и> сер, да ум <у него> не волк (черт) съел. Волк, как известно, противостоит человеку как нехристь – от него обороняются крестом, он боится колокольного звона и т.д.; это один из обликов человека-оборотня. Способностью превращаться в волка наделены многие герои в русском, сербском, чешском эпосе.

В пословице Бей сороку и ворону, добьешься <и> до белого лебедя/ и до ясного сокола/ до красного зверя; Бей сороку и ворону, <добьешься и до ясного сокола и до белой лебедки> не столько осуществляется замена компонента по принципу тематического тяготения двух наименований птиц – лебедя и сокола, – сколько проявляется действие закона фольклорного осмысления категории «ценности» и связанной с ней недостижимости чего-либо, о чем мечтают, к чему стремятся. Сокол и лебедь выступают в качестве своеобразных эталонов (ср.: журавль в небе), ассоциируясь с красотой, высотой полета, смелостью и проч.

Образ сокола (ясного сокола) в фольклоре – один из весьма распространенных символов: он выступает в качестве свадебной метафоры жениха; в волшебной сказке соколом называют удалого молодца (ср.: Полюбится/ понравится сатана лучше ясного сокола; Знать сокола по полету, а молодца по выходке). Лебедь в русской народной традиции относится к почитаемым, «святым» птицам; в пермском варианте сказки о выборе царя птиц им становится лебедь (А.В. Гура).

Используемые в пословице интенсификаторы ясный, белый, красный призваны усилить полярность содержащихся в ней оценок. Подобные лексемы, отмеченные разветвленной многозначностью, развивают в сфере фольклора не только цветовые, но и оценочные, социальные и проч. смыслы (Н.И. Толстой, Е.Л. Березович).

Таким образом, отдельные смыслы, отражающие содержание человеческого опыта, знания, представлений, суеверий, объективируясь в языковом слове, проявляются и в паремиях.

В § 2 «Вариантность, поддерживаемая распространенным пословичным мотивом» в качестве условия, определяющего лексическое варьирование ПЕ, выступает наличие традиционного пословичного мотива.

В фольклористике о мотивах принято говорить в связи с членимостью фольклорного текста (В.Я. Пропп, С.Ю. Неклюдов, А.А. Панченко и др.). В первую очередь мотив как реалия фольклорного сознания имеет отношение к сказительной традиции, где он является минимальной единицей с сюжетно-семантической точки зрения. По А.Н. Веселовскому, мотив – это простейшая повествовательная единица, признаками которой является одночленный схематизм, неразложимость элементов низшей мифологии и сказки: «злая старуха изводит красавицу, либо ее кто-то похищает» и т.д. – из совокупности таких мотивов складывается сказочный сюжет. Е.М. Мелетинский выделяет мотивы, общие для русской былины и сказки: мотив ускоренного роста богатыря, мотив героического детства, сватовства, похищения женщин, мотив борьбы с чудовищами, мести за отца и т.д.

При отсутствии единства в трактовке фольклорного мотива общим для всех исследователей является признание его единицей фольклорной системы, представленной в виде художественных форм, составляющей вместе с образами и сюжетами фольклорного текста его строительный материал. Это повторяющиеся от текста к тексту единицы семантического, образного порядка. Из наблюдений и отношений человека с действительностью накапливается значительный фонд первичных обобщений, знаковых систем, где действуют свои коды и закономерности – обряды, обычаи, нормы быта, системы родства, традиции, верования и представления. В фольклоре этот опыт кристаллизуется в виде мотивов, сюжетных ситуаций, образов, дающих затем жизнь новым темам, сюжетам, коллизиям, персонажам, языку (Б.Н. Путилов).

Осознание «морфологии» и структуры обрядовых и других форм народной культуры, разложимости сложных культурных образований на простые элементы, повторяемости отдельных элементов или целых блоков в разных фрагментах культурной традиции (Н.И. Толстой, С.М. Толстая) позволяет говорить о возможности использования метода разложения целого на составляющие применительно и к пословицам.

В качестве примера можно привести пословицу, реализующую общую идею «от супруга не избавиться» и основанную на мотиве снимаемой обуви: Жена не сапог/ не лапоть – <с ноги> не скинешь/ не сбросишь; Жена не башмак, с ноги не сымешь/ не разуешь, да не кинешь; Жена не валенок – не сбросишь с себя. Мотив, возникая в этнографической реальности, получает дальнейшее развитие и становится неким стереотипом, обретает варианты. Представленный в пословице в компактной форме, он встречается и в других жанрах и проецируется на элементы обряда. Пословичный сапог связан со свадебным обрядом – сниманием сапога с жениха и символизирующим покорность жены, и с девичьими гаданиями, когда за порог дома бросали башмак в надежде узнать, откуда девушке ждать женихов. С другой стороны, обувные ассоциации «муж/ жена – предмет обуви» – восприятие двух парных предметов как неразрывно связанных (Два сапога – пара) – поддерживаются отчасти и нерегулярной метонимической моделью «предмет обуви ( человек», которая приводит к формированию у слов лапоть и сапог особого значения (А.К. Бирих). Обретаемое словом лапоть содержание (‘Презр. О невежественном, некультурном, отсталом человеке’) послужило основанием для образования нескольких паремий: Лапоть сапогу не товарищ; Чем лаптю кланяться, так уж поклонюсь сапогу. Мотив избавления от супруга реализуется и с помощью иных выражений: Жена не седло: со спины не скинешь/ не сымешь; перм. Жена не стена, не передвинешь; ср. также «обратное» утверждение: Война не жена, со двора не прогонишь.


загрузка...