Топика как система структурно-смысловых моделей (типология инвариантов высказывания) (07.09.2012)

Автор: Садикова Валентина Алексеевна

Что же происходит с семиотической системой топов в речи? Как эта знаковая система функционирует?

Сегментный анализ любого связного текста, равно как и спонтанной речи, убеждает нас в том, что речевой дискурс естественно и без остатка членится на отрезки, отражающие эту структурно-смысловую систему. Более того, в неподготовленной устной речи очень трудно выделить законченные предложения, а структурно-смысловые единицы, соответствующие топам, вычленяются всегда, потому что именно они её структурируют.

Продемонстрируем это на примере. Возьмем фрагмент из телевизионной передачи в прямом эфире («Встречи на Моховой» от 22 ноября 2008 года) и разделим его на смысловые отрезки, каждый из которых не может претендовать на завершённость, но несёт некоторый смысл и может быть охарактеризован как топ определенной разновидности. Такое разделение не совпадает с синтагматическим членением, которое имеет формально-синтаксическую природу. В то же время это и не семантический анализ, потому что цель такого разделения – выявить наиболее общие конструктивные модели (топы), продемонстрировать их функционирование в естественном речевом общении. Такой анализ можно назвать топологическим. Двумя косыми линиями обозначены условные границы топа. Иногда они совпадают с предполагаемым концом предложения, иногда нет, но в любом случае в месте «стыка» топов говорящим делается пауза. Одиночные косые линии обозначают менее актуальные, но вполне ощутимые разновидности топов, моменты «перетекания» одного топа в другой. Здесь тоже делаются паузы, но значительно короче. Многоточием отмечены «паузы обдумывания» В данном фрагменте мы выделили пять структурно-смысловых моделей, их номера указаны в скобках перед высказыванием.

Ведущий: (1) Есть какое-то мгновение из детства / может быть день может быть какая-то доля секунды /которая очень ярко вспоминается //

Т. Толстая: (2) Ну это было… самое раннее мое детство / и я вот… совсем недавно я думала что мне было лет пять но я выяснила что мне было полтора потому что… фотографии наклеены в альбоме там даты были проставлены // (3) мы жили на даче где у хозяина как мне потом рассказали был хлев… в нем поросёнок / вот мне решили показать этого поросёнка ну интересно же вот ребёнок вот поросёнок / решили организовать эту встречу и значит мне говорят… посмотри какая там штучка интересная есть / и я… сунулась в эту тьму хлева / и перепугалась до смерти / потому что это… ну …это динозавр был для меня / это нечто огромное во много раз выше меня которое так повернулось и страшно хрюкнуло/ и вот я перепугалась до смерти и … все вокруг радостно захохотали / вот // (4) и я очень хорошо помню этот момент… я его помнила всю свою жизнь… потому что он в каком-то смысле помог мне… не то чтобы сформировать характер… но… помог мне что-то в самой себе раскрыть // (5) Я испытала следующий набор чувств сначала страх… затем обиду потому что смеялись надо мной дети очень обижаются когда над ними смеются / и затем эта обида переросла вот в какое чувство… я пыталась видимо с ней внутренне бороться чтобы она прекратилась… чтобы это ощущение обиды прекратилось… я как бы выросла над собой и над ними / то есть я вдруг увидела себя абсолютно взрослым человеком / у меня тогда не было таких слов… но у меня был полностью набор таких чувств… вот я сейчас могу это озвучить… я увидела себя совершенно взрослым человеком, а их маленькими детьми… и … мне их стало жалко / мне стало жалко что эти люди такие глупенькие… что они не понимают что над человеком так нельзя…что нельзя человека так унижать так смеяться / и я всё это почувствовала / и с этого момента я уже была отчасти другим человеком //

Высказывание (1) – реплика ведущего, в которой актуализированы ОБСТОЯТЕЛЬСТВА времени (мгновение детства, день, доля секунды), которые предъявляются от ОБЩЕГО к ЧАСТНОМУ, ориентируя тем самым собеседницу на использование структурно-смысловой модели ЧАСТНОЕ (КОНКРЕТНОЕ). Это КОНКРЕТНОЕ должно обладать определённым КАЧЕСТВОМ (…ярко вспоминается…). Весь последующий монолог Т. Толстой вполне адекватен вопросу ведущего и представляет собой целостное высказывание, соответствующее структурно-смысловой модели ЧАСТНОЕ. В то же время монолог совершенно очевидно распадается на достаточно самостоятельные высказывания, каждое из которых построено по собственной структурно-смысловой модели.

Высказывание (2) – уточнение, конкретизация ОБСТОЯТЕЛЬСТВА времени (детство) в соответствии с вопросом ведущего (раннее детство). Адекватность ответа рассказчицы в этой части обеспечивается топами ПРОТИВОПОСТАВЛЕНИЕ (…думала что мне было лет пять но я выяснила что мне было полтора…) и ПРИЧИНА (…потому что фотографии наклеены в альбоме там даты были проставлены…). Подтекст: я буду говорить о детстве, как вы просили.

Понятно, что ведущего интересует не обстоятельство времени, а событие, которое произошло в это время, а оно произошло, разумеется, в пространстве, значит нужно продолжить конкретизацию и обрисовать ОБСТОЯТЕЛЬСТВА места (дача, хлев, поросёнок). В данный момент высказывания поросёнок тоже пока только ОБСТОЯТЕЛЬСТВО места.

Однако обстоятельства места – не самоцель, поэтому и не самостоятельное высказывание. Событие же – это происшествие, т.е. ДЕЙСТВИЕ. Этот топ и становится ведущей структурно-смысловой моделью в высказывании (3): …мне решили показать… решили организовать эту встречу… мне говорят…посмотри… я сунулась… перепугалась… захохотали… Но это только поверхностный слой, связанный с нарративностью высказывания. Действия вступают в более глубокие отношения, главное из которых ПРОТИВОПОСТАВЛЕНИЕ: я перепугалась до смерти – все вокруг радостно захохотали. Но к этому главному, к кульминации, надо подвести (чтобы убедить, чтобы сильнее воздействовать), поэтому используются и другие структурно-смысловые модели, мотивирующие и конкретизирующие действия: ПРИЧИНА (ну интересно же вот ребёнок вот поросёнок), СВИДЕТЕЛЬСТВО (мне говорят… посмотри какая там штучка интересная есть…), СЛЕДСТВИЕ (и я… сунулась в эту тьму хлева), ПРИЧИНА – уже противоположной стороны, почему испугалась (потому что это… ну …это динозавр был для меня / это нечто огромное во много раз выше меня которое так повернулось и страшно хрюкнуло). То, что в контексте анализируемого фрагмента является топом ПРИЧИНА, может быть и самостоятельным высказыванием в других условиях или дополнительной «глубиной» данного высказывания, и тогда динозавр – новое ИМЯ поросёнка.

В то же время указанное СВИДЕТЕЛЬСТВО – это СЛЕДСТВИЕ того, что решили показать и интересно, а также ПРИЧИНА того, что я сунулась… Знаменательно «вот», которым завершается высказывание (3). Оно уже было в предшествующем противопоставлении и возникает опять после него. Если в первом случае его можно не заметить, оно лишь – в соответствии со своей лексико-грамматической функцией – указывает (на противопоставление: вот ребёнок вот поросёнок), то во втором случае его нельзя не заметить, потому что оно уже в другой функции. Это «вот» обобщает, в нем всё, сказанное в (3) и не высказанное, но переживаемое в данный момент: вспоминать и рассказывать об этом трудно, поэтому оно – одно слово – соответствует в данной ситуации структурно-смысловой модели ОБЩЕЕ. Высказывание (4) – это топ ПРИЧИНА, объяснение, почему ярко вспоминается… (как спросил ведущий), почему помню этот момент… помнила всю свою жизнь.

Наиболее сложно по структуре и глубинно по смыслу высказывание (5). В целом его можно охарактеризовать как конкретизацию причины, указанной в высказывании (4). Эта конкретизация совершается посредством внутренних ДЕЙСТВИЙ. Первая «сложность», таким образом, заключается в том, что топ ДЕЙСТВИЕ и топ КОНКРЕТНОЕ реализуются одними и теми же языковыми средствами. Вторая «сложность» в том, что это другая разновидность действий – внутренних, в отличие от действий в высказывании (3) – внешних. (Значит, рассказчица задействовала еще и топ разновидности (ВИДЫ), к тому же эти разновидности противоположны, значит, здесь имплицитно присутствует и топ ПРОТИВОПОСТАВЛЕНИЕ). Смысл же этих внутренних ДЕЙСТВИЙ (я испытала…обиду, обида переросла…, я пыталась видимо с ней внутренне бороться чтобы она прекратилась…, я как бы выросла над собой…) в появлении нового КАЧЕСТВА (вдруг увидела себя абсолютно взрослым человеком), которое является СЛЕДСТВИЕМ этих предшествующих ДЕЙСТВИЙ. К тому же этих следствий-качеств два, а не одно, и они – ПРОТИВОПОЛОЖНЫ: я увидела себя совершенно взрослым человеком а их маленькими детьми… А дальше – СЛЕДСТВИЕ этого противопоставления этих качеств: и … мне их стало жалко…. СЛЕДСТВИЕ, с одной стороны, КОНКРЕТИЗИРУЕТСЯ: мне стало жалко что эти люди такие глупенькие… что они не понимают что над человеком так нельзя…что нельзя человека так унижать так смеяться, а с другой, – ОБОБЩАЕТСЯ: … и я все это почувствовала, и с этого момента я уже была отчасти другим человеком…

Таким образом, выбирая для употребления тот или иной знак-модель, человек руководствуется сиюминутными, текущими задачами речевого общения, которые могут меняться в процессе спонтанного высказывания. Выбор происходит бессознательно. Однако этот процесс не хаотичен, не произволен, потому что топ как знак обеспечивает структурированность будущего высказывания уже на уровне зарождения мысли. Топ в действии есть объективный акт референции, указывающий на отношения между предметами, ситуациями, действиями, впечатлениями и т.д., актуальными в данный момент для общающихся. Другими словами, топика структурирует не собственно речь, а «речь, погружённую в жизнь» (Н.Д. Арутюнова), т.е. дискурс.

Понятно, что не все структурно-смысловые модели (топы) используются в каждой речи, в каждом дискурсе, но каждая конкретная речь естественно членится на фрагменты, соответствующие тому или иному топу. При этом топы просматриваются одинаково и в диалогической, и в монологической речи; в них укладываются и вопросительные, и повествовательные предложения; в них укладываются эмоционально-экспрессивные и оценочные предложения; не исключение и отрицательные конструкции.

Если предложения в речи могут оказаться неполными, фрагментарными, не соответствующими грамматическим и синтаксическим нормам и т.д., то топы охватывают всё высказывание, всю речь в любой реализации, даже в том случае, если мы говорим грамматически неправильно, но коммуникативно значимо, т.е. содержательно, относительно логично, а главное – убедительно и доступно для собеседника. Другими словами, для топов нет «неправильной» речи, если собеседники друг друга понимают. Именно топы обеспечивают эффективность нашей коммуникации. Например, если вы иностранец или вам полтора года от роду, вы вполне можете ограничиться топом ИМЯ, и будете понятны для окружающих: иностранец спрашивает, как проехать к библиотеке: – Библиотека… Транспорт…; Рома (1,5 года) по телефону сообщает о новой игрушке: – Машинка…

Обратим особое внимание на целостность дискурса, в рамках которого актуализируются топы и проводится анализ. Мы должны условиться, что будем воспринимать данный фрагмент дискурса как целостность, и адекватность анализа должна оцениваться с точки зрения именно этой – условной – целостности. Таким образом, дискурс обеспечивает актуализацию того или иного топа в данный момент высказывания, а топика, в свою очередь, обеспечивает связность, логичность и целостность дискурса, т.е. его структурирует. В этом проявляется диалектичность топики, а в конечном итоге – диалектика нашей речи, порождаемая самой жизнью.

В четвёртой главе «Качественная характеристика топов» топика рассматривается как система «вершинных» языковых категорий, даётся качественная характеристика каждой структурно-смысловой модели, выявляются их специфика и характерные способы взаимодействия, чем обосновывается диалектическая системность топики.

В 70-е годы прошлого века внимание учёных привлекли исследования Элеоноры Рош, которые якобы «бросают вызов традиционной Аристотелевской теории» [Моран 2006]. Нам представляется более конструктивным подход А. Вежбицкой: «Часто призыв к использованию прототипов объединяется с утверждением о существовании двух подходов к категоризации: «классический подход» (связанный с Аристотелем) и «прототипический подход» (связанный, в частности, с Рош и Витгенштейном). Их противопоставляют, как правило, для того, чтобы объявить классический подход ложным, а прототипический истинным. По моему мнению, однако, подобное противопоставление двух подходов нам ничего не может дать. Мы нуждаемся в синтезе двух традиций, а не в предпочтении одной в ущерб другой. В семантическом анализе есть, конечно, место для прототипов, но есть место и для инвариантов, одно не исключает другого» [Вежбицкая 1996: 201].

Однако нельзя недооценивать те вопросы, которые задаёт Э. Рош и на которые не может быть ответа до тех пор, пока не будет определённо выявлена глобальная языковая категоризация, присущая Человеческому Языку в целом. Э. Рош пишет: «Когда мы слышим общее имя (a category word) естественного языка, такое, как мебель или птица, то какого рода представление оно вызывает в нашем сознании? Список признаков, необходимых и достаточных для принадлежности к данной категории? Конкретный образ, который репрезентирует эту категорию? Список членов категории? Способность употреблять категориальные термины вообще без всякой опоры на ментальные представления? Или какие-то другие, труднее определимые формы представления?» [Rosch 1975: 193]. Полагаем, последнее. Потому что слышим мы любое имя, в том числе и общее, в контексте, в ситуации, в дискурсе, и для нас в естественных условиях общения и употребления – всегда – важно только это актуализированное имя, сказанное нам или нами почему-то. Дж. Лакофф подчеркивает, что на третьем этапе своих исследований и сама «Рош пришла к выводу, что вопрос о соответствии экспериментально выявленных прототипных эффектов ментальным представлениям остаётся открытым. Прототипные эффекты лишь ограничивают область того, чем могут быть ментальные представления, однако взаимно однозначного соответствия между ними нет. Прототипные эффекты имеют определённые “источники”, однако мы не в состоянии их выявить» [Лакофф 1995: 159]. Их и невозможно выявить в искусственных условиях эксперимента, где нет ни ситуации, ни контекста, ни общения, ни интенций.

Однако эти «другие, труднее определимые формы представления», эти «источники», которые, видимо, представляют собой глобальные языковые категории, необходимо определить и выявить (что мы и пытаемся сделать в данном исследовании), потому что они имплицитно присутствуют в любой нашей речи, которая, на наш взгляд, и возможна только благодаря этим естественным глобальным языковым категориям.

В работе [Шведова 2005] не используются термины прототипы или инварианты, как не используются и топика и топы, однако труд Н.Ю. Шведовой направлен на поиски наиболее обобщённого языкового смысла, на целостную организацию языкового (смыслового) пространства, что тождественно поискам глобальных языковых категорий, которые автор называет «вершинными».

Н.Ю. Шведова ссылается на Аристотеля: «Здесь целесообразно вспомнить о философских категориях Аристотеля, по существу оказывающихся также и категориями языковыми: все они определяются посредством слов с самым абстрактным значением и, что очень важно, в большинстве своём посредством местоимений» [Шведова 2005: 452]. На наш взгляд, философские категории Аристотеля непременно являются и языковыми – хотя бы потому, что во времена Аристотеля не существовало науки лингвистики, а языковые проблемы отождествлялись с философскими. Из того обстоятельства, что категории Аристотеля определяются – в большинстве своем – местоимениями, вытекает, на наш взгляд, два следствия: во-первых, не все категории Аристотеля охватываются местоимениями, во-вторых, для Аристотеля была важна не форма выражения, а сущность проблемы, и он, вслед за Платоном с его эйдосами, искал наиболее общие смыслы бытия.

Конструктивна сама идея Н.Ю. Шведовой о существовании естественной языковой закрытой исчислимой «вершинной» системы [Шведова 2005: 449–461. Однако мысль о том, что такой системой является дейктическая система языка, представляется не столько спорной, сколько недостаточно «вершинной».

Понятие абстрактности не абсолютно; оно обладает степенями, «ступенями» [Шведова 2005: 466]. Эта способность нашего мышления положена в основу и «многослойного» слова у А.Ф. Лосева. В числе шестидесяти семи слоёв слова-имени А.Ф. Лосев под номером 49 выделяет топологический момент в слове, специфика которого в том, что он характеризует качественную структуру слова. У этого момента есть и второе название – морфный [Лосев 2009: 176]. В связи с этим вспомним работу В.Я. Проппа «Морфология сказки» [Пропп 1928]. В.Я. Пропп не просто описывает структуру волшебной сказки, не просто даёт её схему, но выделяет её качественную структуру, качественно заполненную схему. Таким образом, морфология сказки есть топология высказывания определённого жанра. Полагаем, что от работы В.Я. Проппа, написанной в 20-е годы прошлого века, можно (и нужно) перейти к топологии высказывания вообще. А топология высказывания неизбежно выводит на «вершинные» языковые категории, которые не могут быть выявлены и конструктивно введены в языковую науку до тех пор, пока основным объектом лингвистических исследований будут оставаться изолированное слово и изолированное предложение, и – как следствие – утопические попытки установить «членство» этих глобальных категорий. Как только заходит речь о членах категории, мы неизбежно переходим к классификации. Только относительно классификаций правомерно говорить о «членах». Категории же целостны, ментальны, присущи как мышлению, так и речи, как сознанию, так и бытию. Они функционируют прежде всего как отношения, а не как члены.

И тогда нет необходимости считать дейктическую систему языка более абстрактной системой, чем классы других «человеческих» слов в языке. Местоимения, даже те, которые Н.Ю. Шведова называет «исходами», формирующими смысловое пространство языка, выражают лишь степень абстракции, хотя и большую, чем та, которой обладают другие «человеческие» слова. И вот эту максимальную для нашей линейной речи абстракцию и выражают местоимения. Другими словами, местоимения как класс «нормально-человеческих» (по Лосеву) слов, хотя и обладают высокой степенью обобщённости, все-таки относятся к плану выражения. Категории же не могут быть выражением самих себя. Они только мыслятся. В этом легко убедиться даже на примере грамматических категорий: для того, чтобы выразить падеж (грамматическая категория), нужны флексии (средство выражения), для выражения лица (грамматическая категория) – местоимение в соответствующей форме (средство выражения), для времени (грамматическая категория) – соответствующая форма глагола (средство выражения) и т.д. Грамматические категории «подчиняются» категориям более общего порядка, языковым, прообраз которых, несомненно, Категории Аристотеля. Но только прообраз. Сегодня нельзя не учитывать их последующую историю.

Далее в этой главе мы проводим анализ выделенных «вершинных» языковых категорий (топов), подчёркивая одновременно и их качественную специфику, и их взаимообусловленность, зависимость друг от друга.

Анализ начинается с исследования топа ИМЯ. Доказывается, что слово-имя сказуемостно, т.е. содержит в себе свёрнутое высказывание. Общее и частное в слове градуировано, имеет степени, и топос слова (по А.Ф. Лосеву) есть его качественно определённая схема или – применительно к «человеческому» слову – общая идея слова. При этом каждый «слой» слова-имени содержит в себе весь эйдос, всю сущность, и тем самым слово сохраняет свою смысловую целостность. Общая идея конкретного слова имеет продолжение в своём «ином» – как в сторону ещё большей конкретизации (и тогда это употребление слова и тем самым интерпретация вещи, которая именуется этим словом), так и в сторону ещё большего обобщения (и тогда это ИМЯ как структурно-смысловая модель, заменяющая категорию сущность в ментальном плане). Таким образом, топ ИМЯ первоначально определяет смысловое пространство языка, потому что в ментальном плане ИМЯ равноправно СУЩНОСТИ бытия. «Вещи и сами представляют собой некое переплетение, и имена их, также переплетаясь, образуют объяснение, сущность которого, как известно, в сплетении имен» [Платон 1993: 264].

Далее рассматриваются топы АБСТРАКТНОЕ и КОНКРЕТНОЕ, ОБЩЕЕ и ЧАСТНОЕ, РОД, ВИД и ОПРЕДЕЛЕНИЕ, выявляется специфика их функционирования. Как функционирование АБСТРАКТНОГО и КОНКРЕТНОГО рассматриваются и сами топы: абстрактны «вершинные» языковые категории, структурно-смысловые модели, система сверхсинтаксических языковых знаков; конкретны «общие места», идеологемы, индивидуальные высказывания, построенные по этим структурно-смысловым моделям. В риторике топы ОБЩЕЕ и ЧАСТНОЕ, равно как и АБСТРАКТНОЕ и КОНКРЕТНОЕ отсутствуют [Михальская 1996: 129–158]. Их заменяют РОД и ВИД, что, на наш взгляд, не вполне корректно уже потому, что родовидовые отношения носят скорее формально-логический, чем коммуникативно-риторический характер, а значит – не могут вполне охватить все бытующие сферы общения и говорения. Тогда как именно они, РОД и ВИД, лежат в основе концептуальных языковых парадигм – как теории прототипов, так и (частично) теории инвариантов (семантических примитивов). При анализе работ, посвящённых этим проблемам (работы Э. Рош, Дж. Лакоффа, А. Вежбицкой), выявляются очевидные несоответствия как раз потому, что не разграничиваются в качестве «вершинных» категории РОД и ВИД – с одной стороны, и ОБЩЕЕ и ЧАСТНОЕ – с другой.

Топ ОПРЕДЕЛЕНИЕ рассматривается как главная (определяющая) структурно-смысловая модель, позволяющая сделать доступным индивидуальный концепт для Другого. Выражение ОПРЕДЕЛЕНИЙ может быть самым разнообразным, при этом могут быть задействованы не только РОД и ВИД, но любые другие топы.

СВОЙСТВА, ПРИЗНАКИ, КАЧЕСТВА – это один и тот же топ, одна и та же структурно-смысловая модель, но имеющая разные ИМЕНА в зависимости от уточнённой сферы функционирования. Этот топ теснейшим образом связан с классическим родовидовым ОПРЕДЕЛЕНИЕМ, потому что главное содержание ОПРЕДЕЛЕНИЯ обязательно реализуется через существенные и особенные ПРИЗНАКИ. Топ СВОЙСТВА связан и с ИМЕНЕМ, потому что «перенос имени означает как бы перенос и свойства одной вещи на другую, настолько тесно и неразрывно связаны между собой свойства вещи и её название» [Выготский 1996: 312]. Топ СВОЙСТВА может иметь степени, градацию, т.е. «постепенный переход от конкретных к абстрактным названиям можно исследовать на названиях качеств вещей» [Кассирер 1998: 599]. Оценка, отношение говорящего к ситуации, к высказыванию или поступку оппонента – это тоже определённого рода КАЧЕСТВО, приписываемое предмету говорения-общения «здесь и сейчас». Логическое и чувственное (эмоциональное) могут рассматриваться как разновидности топа КАЧЕСТВА, и любому высказыванию может быть дана в этом плане качественная характеристика – в зависимости от того, что в нем превалирует.

Далее рассматривается как единая «вершинная» категория структурно-смысловая модель ОБСТОЯТЕЛЬСТВА МЕСТА, ВРЕМЕНИ и ЦЕЛИ, потому что только единством пространства, времени и цели координируется наше существование и общение. Удачной попыткой связать воедино пространство/время нашей речевой практики – антропологически глобально, всеобъемлюще – представляет собой «крест реальности» О. Розенштока-Хюсси: «Человек, беря слово, занимает свою позицию во времени и пространстве. "Здесь" он говорит в направлении из внутреннего пространства во внешний мир и в направлении из мира, что находится снаружи, в своё собственное сознание. А "Теперь" он говорит в промежутке между началом времён и их концом» [Розеншток-Хюсси 1994: 56]. Существуя в пространстве и времени, обладая сознанием, содержание которого – переживание чувственных и умственных образов, человек не может не желать, а значит – не может не ставить перед собой целей. Рассмотренный выше «крест реальности» не включает в себя целеполагание, тогда как именно цели, намерения, желания, стремления, поставленные задачи, интенции, воля человека регламентируют бытие как человеческого общества, так и природы, подвергаемой активному влиянию человека. Конечно же, каждый из этих концептов имеет собственное семантическое поле, отличающееся степенью активности, определённостью реализации и др. (т.е. они не синонимичны). Но в качестве «вершинной» языковой категории и – функционально – в качестве структурно-смысловой модели все эти смыслы покрываются топом ОБСТОЯТЕЛЬСТВО ЦЕЛИ. Высказывание всегда реализует какие-либо цели его произносящего. Поэтому в системе структурно-смысловых моделей (топов) мы рассматриваем ОБСТОЯТЕЛЬСТВО ЦЕЛИ как одно из ведущих, наряду с ОБСТОЯТЕЛЬСТВАМИ МЕСТА и ВРЕМЕНИ и совокупно с ними.

Целостность тоже связана с целью: ЦЕЛОЕ – это то, что есть результат достижения цели, нечто, обусловленное целью, завершённое потому, что достигнута цель, выполнено (реализовано) ОБСТОЯТЕЛЬСТВО цели. По сути дела, целостность объекта можно определить, только связав с целью. Иначе целостность уходит в «дурную бесконечность» и теряет свой смысл. Целостность всегда соотносительна с целью, зависит от того, какую антропологическую цель мы имеем в виду в данное время и в данном месте. Корни этого отношения в энтелехии (от греч. entelecheia – завершение, осуществлённость) Аристотеля. Наряду с «качественной определённостью» выделяется «целостная определённость», которая наиболее полно разрабатывается в гештальттеории. Выдвинутая Хр. Эренфельсом идея принципиальной несводимости целого к сумме составляющих его частей получила широкое распространение не только в психологии (например, в [Выготский 1996: 11–14]), но и в других гуманитарных сферах. Единицей гештальттеории является гештальт – «пространственно наглядная форма воспринимаемых предметов; в переносном смысле употребляется также по отношению к психическим и культурно-историческим образованиям, части которых определяются целым и которые в то же время взаимно поддерживают и определяют друг друга; образования, чьи существенные свойства нельзя понять путем суммирования свойств их частей» [ФЭС 2006: 103]. Это обобщённое в современном философском словаре положение имеет долгую историю. Его прообраз можно найти еще у Платона применительно к речи: «Пожалуй, следовало бы за слог принять не совокупность букв, а какой-то возникающий из них единый зримый вид, имеющий свою собственную идею, отличную от букв» [Платон 1993: 266]. Структурно-смысловая модель ЧАСТЬ и ЦЕЛОЕ, как и другие топы, охватывает собственное ментально-смысловое поле, мобильна и диалектична. Какая именно её сторона будет актуализирована в процессе речевого общения и как будет выражена, зависит от предмета общения, ситуации общения, дискурса, экстралингвистических факторов, индивидуальных особенностей общающихся, их отношений и пр.

Два вида движения определял еще Платон: «Есть два вида движения, количественно беспредельные: свойство одного из них – действие, другого – страдание, <···> причём невозможно, как говорится, твердо разграничить, что здесь действующее, а что страдающее» [Платон 1993: 208–209]. Движение и действие в топологическом смысле соотносятся как ОБЩЕЕ и ЧАСТНОЕ. Однако в реальной практике общения мы имеем дело, как правило, с конкретным ДЕЙСТВИЕМ, поэтому актуально для нас ДЕЙСТВИЕ и как действие, и как всеобщая предикативность, и как структурно-смысловая модель, реализующая в конкретных ситуациях динамику мира и нашего существования (осуществления) в нем. Кроме того, ДЕЙСТВИЕ, хотя и может быть необдуманным или ошибочным, даже машинальным или автоматическим, не может быть непроизвольным и, как правило, ЦЕЛЕНАПРАВЛЕНО (в отличие от движения, которое может быть непроизвольным и автоматическим). «Интериоризация действий, т. е. постепенное преобразование внешних действий в действия внутренние, умственные, есть процесс, который необходимо совершается в онтогенетическом развитии человека» [Леонтьев 1983: 128. Курсив мой. – В.С.]. На этой прозрачной и конструктивной идее основывается и современная соматическая теория языка, приобретающая всё большую популярность, в основе которой непосредственная связь речевой деятельности и тела человека (см., например, в [Залевская 2002; Романов, Сорокин 2004]), а значит языка и движения, языка и ДЕЙСТВИЯ. И другие категории, рассматриваемые с позиций языка, непременно обнаруживают связь с ДВИЖЕНИЕМ и ДЕЙСТВИЕМ. Например, С.А. Чугунова, проведя основательный анализ понятия времени с позиций различных наук [Чугунова 2009], приходит к выводу: «время есть движение», а «темпоральный опыт и внешний сенсомоторный опыт – это взаимообусловленные процессы». Всё – от платоновского «говорить не есть ли одно из действий?» до глубоко обоснованных научных парадигм теории речевых актов и теории речевой деятельности – подтверждает всеобщность и глобальность структурно-смысловой модели ДЕЙСТВИЕ, «вершинность» её в качестве языковой категории. ДЕЙСТВИЕ и СТРАДАНИЕ-ПРЕТЕРПЕВАНИЕ есть две стороны процесса интериоризации, два её «конца»: начинается с претерпевания, т.е. с «испытывания» воздействия, завершается формированием динамической структуры сознания, ментального пространства. «Завершение» это, конечно же, условно. Сформированная структурно-смысловая модель ДЕЙСТВИЕ каждодневно функционирует в нашей социальной (уже сознательной) жизни.

В процессе исследования мы часто обращались к понятию актуальности; следует подчеркнуть, что изначально слово актуальный означало деятельный (лат. actualis) [Современный словарь иностранных слов 1994: 30]. Таким образом, сам процесс актуализации/выбора того или иного топа в процессе коммуникации есть деятельность, движение, ДЕЙСТВИЕ. Более того, сама действительность немыслима без ДЕЙСТВИЯ.

На протяжении веков представление о том, что такое ПРИЧИНА, менялось. Уже в наше время специально проблеме исторических изменений этого понятия в науке (прежде всего в философии) посвящена работа польского исследователя Вл. Краевского [1967]. Ю.С. Степанов рассматривает, в свою очередь, концепт "причина" с позиций современной лингвистики, опираясь на это исследование. «Эволюция концепта "Причина" выглядит при этом следующим образом:

Вещь есть причина вещи (Аристотель);

Вещь есть причина события (Аристотель; Фома Аквинский);

Свойство есть причина события (Галилей; Ньютон);

Свойство есть причина свойства (Гоббс; Локк);

Состояние есть причина состояния (Лаплас; современная физика);

Событие есть причина события (Юм; современная философия)» [Степанов 1995: 64].


загрузка...