Осетия конца XVIII – начала XX в.: опыт исторического взаимодействия традиционного и государственно-административного управления (06.09.2010)

Автор: Кобахидзе Елена Исааковна

= поддержание оптимальных условий для нормального функционирования социального организма.

Приоритеты в деятельности сельского ныхаса отдавались социальным связям и отношениям, свидетельствовавшим о такой целостности коллектива, которая возникла и поддерживалась на иной, нежели кровнородственная, основе. Представляя интересы социальной структуры более высокого порядка, чем любое кровнородственное объединение, сельский ныхас играл важную роль в консолидации соседской общности, обеспечивая каждому ее члену чувство принадлежности одному коллективу и причастности общим интересам вне зависимости как от гражданско-правового статуса и экономического положения в самой общине, так и от конкретных семейно-родственных связей. Поэтому консолидирующие функции ныхаса приобретали значение социоорганизующих.

Одной из ярких качественных характеристик ныхаса являлся т.н. демократизм. Однако та форма «демократического» правления, которая была представлена ныхасом, вовсе не означала равенства его членов. Демократизм, скорее, заключался в обеспечении каждому члену коллектива гарантию участия в хозяйственной жизни, что не подразумевало равенства в форме участия в народном собрании. Равенство было невозможно в условиях возрастной иерархии, жестко очерчивавшей привилегии старших, и заключалось, скорее, в праве подавать совещательный голос. Безусловность соблюдения «демократического» представительства сдерживала сословно-статусную дифференциацию, обеспечивая народному собранию характер не просто «демократического», но «внесословного» органа. Внесословность ныхаса трактовалась в понятиях обычного права и объяснялась обязательностью соблюдения гражданско-правовых норм каждым членом общины вне зависимости от его сословной принадлежности.

Зримый демократизм, сочетавшийся с обязательностью исполнения решений, принятых народным собранием, принципы коллегиальности в его формировании, компетентность практически во всех областях общинной жизни и, наконец, «внесословность», ярче всего отразившая значимость архаического общинного начала в структуре самоуправления, являлись основными чертами осетинского ныхаса. По существу в нем были зафиксированы, углублены и расширены регулирующие и контролирующие функции общественной власти. С другой стороны, ныхас был существенным противовесом, сдерживавшим авторитарные тенденции в руководстве деятельностью общины.

Не менее важным звеном в системе общественной саморегуляции был институт старейшин, возглавлявших родственные и территориально-родственные союзы. Если ныхас представлял собой коллективный орган, осуществлявший преимущественно нормотворческую инициативу, то за институтом старейшин были закреплены главным образом исполнительные и распорядительные функции общественной власти. Однако объем прав и обязанностей каждого из этих институтов не был жестко регламентирован, будучи внутренним делом коллектива, и пределы влияния старейшин определялись ситуативным контекстом. Иерархия института старейшин соотносилась с иерархией семейно-родственной организации; с разрастанием и усложнением родственных коллективов распорядительные функции старейшин несколько ослабевали за счет сужения сферы их компетенции, ограниченной преимущественно хозяйственно-бытовой и морально-идеологической тематикой. Вопросы, касавшиеся самих основ единства родственных союзов и в равной степени затрагивавшие интересы всех их членов, рассматривались как наиболее важные, и их решение отводилось уже патронимическим ныхасам или советам старейшин фамилии. Таким образом, институционализация принципов коллегиальности в организации хозяйственно-практической деятельности коллектива вела к заметному ослаблению авторитарных начал в управлении этими процессами. На общесельском уровне руководящие прерогативы практически полностью отошли от старейшин к сельскому ныхасу; за старейшинами же оставались представительские и распорядительные функции и частично функции контроля за исполнением принятых на ныхасе постановлений. В сельской общине полномочия старейшин проявлялись главным образом в их действительном влиянии на общественное мнение, которое само по себе играло роль важного фактора установления социального порядка. Реальное же значение в практических аспектах жизнедеятельности общины приобретало народное собрание.

Универсальным принципом упорядочения социальной жизни оставался принцип старшинства. Сопряженное с немалым моральным авторитетом, старшинство обеспечивало, с одной стороны, главенство в коллективе, а с другой – было залогом эффективного руководства всей его хозяйственно-практической деятельностью. Вне зависимости от степени сложности социальной единицы фигура старшего символизировала власть обычного права, и в его лице персонифицировались традиционные нормы общежития. Неформализованное почитание старшего становилось необходимым и обязательным атрибутом подчинения, основой того социального порядка, при котором только и возможно было сохранение общественного равновесия. Социальные функции старшинства, сопряженного с персонифицированным авторитетом, заключались в идеологическом обеспечении гарантий стабильности в процессе простого воспроизводства устоявшихся семейно-общественных форм и повседневных практик.

Судебные функции общественной власти осуществлялись посредническим судом, предназначенным для урегулирования личных взаимоотношений в сфере частных имущественных интересов. Деятельность суда строилась на принципе «объективной ответственности», когда совершенное правонарушение наносило материальный или физический ущерб. Особое значение в судопроизводстве у осетин имела очистительная присяга, прекращающая юридические действия, когда у тяжущихся сторон бывали исчерпаны все средства для подтверждения своей правоты. Решения суда основывались на обычном праве, но если предшествующий опыт не давал аналогий, возникал прецедент, который рассматривался в виде частного случая традиционной нормы, что таким образом придавало ему циклический характер. Социальная функция института посреднического суда заключалась в поддержании баланса в гражданско-правовых статусах членов общины: будучи защитником гражданских прав общинников, суд принимал решения, имевшие примирительный характер и направленные главным образом на сохранение мирных отношений внутри общности.

Степень социальной дифференциации накладывала свой отпечаток и на властно-управленческие отношения, хотя и не затрагивая их сущностных аспектов. Пронизывая традиционную повседневность во всех ее проявлениях, власть являлась важнейшим средством ее конституирования, а вся система властных отношений выстраивалась на универсальных социоорганизующих принципах, определяющих деятельность институтов самоуправления. Одним из наиболее значимых в социальной жизни осетин был принцип коллегиальности, обусловивший т.н. «демократическую» внесословность института народных собраний. Проявляясь лишь в некоторой степени в семейной общине в форме семейного совета, в более сложных социальных образованиях принцип коллективизма выступал уже в качестве институирующего: авторитарное единоначалие главы семейной общины практически уступило место демократическому принципу формирования коллективного органа управления – народного собрания.

Не менее весомым был и принцип старшинства. Старшинство (возрастное, статусное, экономическое), опиравшееся на авторитет (личностный, приписываемый традицией, позиционный), было необходимым и достаточным условием осуществления властных полномочий на разных социальных уровнях. Почитание старших было не только морально-этической категорией, но лежало в основе всей системы социальной организации у осетин, что в известной мере отличало их от других народов региона (к примеру, адыгов Северо-Западного Кавказа, у которых старшинство как социальная категория было затушевано и выполняло вторичные функции). Старшие члены коллектива персонифицировали социальный опыт поколений, который сам по себе являлся залогом не только стабильного существования общности, но и шире – ее выживания.

Наиболее адекватным инструментом реализации разнообразных функций общественной власти являлось обычное право (адат), обеспечивавшее необходимый социальный контроль. Записи адатов осетин фиксируют сложную систему правоотношений (межсословных, межстатусных, межличностных), регулируемых соответственно гражданскому статусу субъекта права. Особенностью традиционных юридических систем являлась неразделенность правовых норм, регулирующих санкции за правонарушения в сфере гражданско-правовых и уголовно-правовых отношений, о чем свидетельствует единая система наказаний, базовым компонентом которой были композиционные выплаты.

Наряду с чертами глубокой архаичности осетинского обычного права (множественность и вариативность обычно-правовых норм, применяемых в разрешении аналогичных правовых ситуаций, неразделенность ответственности за гражданские и уголовные преступления, отсутствие понятия индивидуальной вины наряду с актуализацией в традиционном правосознании кровнородственных связей и т.д.) обнаруживаются признаки его эволюции, отмечаемые в имущественно-правовой сфере.

Объем и степень внутренней организованности структурных единиц осетинского социума коррелировал с иерархией властных отношений, разные аспекты которых в той или иной мере проявлялись на каждом уровне социальной системы. В целом же пространство традиционной власти было очерчено позициями дихотомии «единоначалие – коллективное управление»: в низовых звеньях социальной системы утверждалась авторитарная власть главы семейно-родственного коллектива, усложнение социальных единиц вело к возрастанию роли и социальной значимости коллективных начал в управлении, наиболее полно представленных в институте народных собраний. Сдерживая разнонаправленные интересы независимых хозяйственно-экономических групп единого социума, общественная власть преодолевала его фрагментарность, консолидируя отдельные социальные единицы в некую целостность и выполняя таким образом роль стабилизатора общественных отношений.

Вторая часть диссертации «Взаимодействие традиционной и государственно-административной систем управления в Осетии (конец XVIII – начало XX в.)» посвящена исследованию сложного комплекса вопросов, связанных с вовлечением Осетии в орбиту административного и политико-правового влияния Российского государства в ходе учреждения и развития на Северном Кавказе государственно-административного аппарата с последней четверти XVIII до начала XX в. и возникшего

В первой главе «Осетия в административном пространстве Российской империи: проблема интеграции в правительственной политике» рассматривается процесс включения территории и населения Осетии в общегосударственное административно-правовое поле, представленный в широком контексте правительственных территориально-административных преобразований на Центральном Кавказе в исследуемый период.

Административное освоение Центрального Кавказа началось еще со времени строительства крепости Моздок (1763) и размещения здесь военного гарнизона и аппарата управления российских комендантов. Подписание Кючук-Кайнарджийского мирного договора (1774), одним из результатов которого стало официальное принятие российского подданства рядом осетинских обществ, открыло для России возможность административного обустройства региона. Поначалу роль административных центров выполняли укрепления Кавказской военной линии, одним из которых с 1784 г. стала крепость Владикавказ, откуда осуществлялся общий комендантский надзор за Осетией и Ингушетией. Учреждение Кавказского наместничества (1785-1796) привело к изменениям в управлении, которое в общих чертах основывалось на используемом в провинциальном устройстве губернском принципе. При всей стратегической значимости Центрального Кавказа его административное освоение в 70-90-е гг. XVIII в. шло постепенно: отражая централистские тенденции, административная система не предполагала введения специфических институтов для управления горскими народами, которые значились на тот момент более «в вассальстве» российском, «нежели в подданстве». Что касается осетин, то на первых порах под административным контролем находились преимущественно моздокские осетины, осетины-переселенцы – жители новых сел, основанных на Владикавказской равнине, и тагаурцы, по территории которых пролегала Военно-Грузинская дорога. Горные районы Осетии принадлежали общему ведению владикавказского коменданта. После реорганизации наместничества и учреждения Астраханской губернии «залинейные» жители были переданы в ведение главного пристава, но из-за неудобств двойного подчинения (через своих приставов и комендантов крепостей) вскоре изъяты из-под его контроля.

В ноябре 1802 г. было предпринято переустройство административной карты Кавказа: из Астраханской губернии, ставшей самостоятельной территориально-административной единицей, выделилась Кавказская. Общее управление обеими губерниями передавалось главному военному и гражданскому начальнику Кавказского края в Грузии, который одновременно назначался инспектором Кавказской линии. Таким образом получила развитие идея централизации управления всем Кавказом. По мнению правительства, успешное управление горцами было возможно при определенной степени невмешательства в их внутренние дела, что могло бы обеспечить поддержание должной стабильности в этом регионе, поэтому народы Центрального Кавказа поручались лишь наблюдению главноуправляющего.

Занявший в 1816 г. должность главнокомандующего на Кавказе и управляющего гражданской частью в Грузии, Кавказской и Астраханской губерниях генерал А.П. Ермолов осуществил грандиозный по своим масштабам и последствиям проект переселения осетин на Владикавказскую равнину. Выходцы из Алагирского ущелья, как и тагаурские и куртатинские новопоселенцы, оказались в ведении владикавказского коменданта, а переселенцы из Дигории подчинялись начальнику в Кабарде.

Дальнейшие мероприятия по административно-территориальному устройству Центрального Кавказа обусловливались необходимостью учреждения управления, «более сообразного местным обстоятельствам». В июле 1822 г. Кавказская губерния преобразовывается в область, оказавшись в одном главном управлении с Грузией. Верховная власть в области вручалась начальнику Кавказской военной линии, сменившего гражданского губернатора и наследовавшего все его полномочия. Таким образом, был окончательно закреплен приоритет военного управления над гражданским; одновременно усилилась и тенденция к централизации власти на всем Кавказе, что отразилось в последующих административно-правовых актах. Первым положением, детально регламентировавшим все уровни административного управления в области, стало «Учреждение для управления Кавказской областью» 1827 г., где декларировалось намерение правительства способствовать всем желающим из «внешних инородцев» переселиться в пределы области с тем, чтобы Кавказская военная линия со временем перестала служить барьером между Россией и Кавказом.

Но начиная с 30-х гг. XIX в., когда на территории Осетии утвердилась система приставства и для населения было введено податное состояние, государственно-административное управление Кавказом претерпело значительные изменения, что выразилось в складывании новой конфигурации исполнительной власти на Кавказе. Организация управления Осетией как значимой территорией, через которую пролегали важнейшие магистральные пути в Закавказье, по-прежнему оставалась в поле зрения Петербурга. В октябре 1836 г. утверждается положение об управлении в Осетии, которое основывалось на территориально-административном принципе: теперь для Тагаурского, Куртатинского и Алагирского обществ, составлявших три приставства, назначался свой пристав, подчиняющийся Владикавказскому коменданту, сам же комендант находился в ведении начальника Кавказской области.

В результате переустройства Кавказской военной линии в 1843 г., отвечавшего идее обеспечения единообразия в управлении военно-административной и гражданской сферами деятельности, все пространство, подведомственное ранее Владикавказскому коменданту, оказалось включено в Центр Кавказской линии, в составе которого бывшее управление «Владикавказского комендантства» «с причислением к оному Дигории» стало именоваться Владикавказским округом; все исполнительные полномочия в нем передавались окружному начальнику, в чьем ведении находились как войска, так и управление «покорными племенами». Самому Владикавказскому коменданту оставлялось только «заведывание крепостью» и предписывалось «во всех отношениях» подчиняться Владикавказскому окружному начальству. В административных границах округа оказался и горский участок, «состоящий из народов, по Военно-Грузинской дороге обитающих», – тагаурцев и их соседей со стороны Грузии и Ингушетии, – подведомственный главному приставству горских народов.

Противоречивые внутриполитические обстоятельства привели к пересмотру общей стратегии управления отдаленной окраиной. В декабре 1844 г. учреждается должность кавказского наместника, а в феврале 1845 г. ? Кавказское наместничество. Таким образом Кавказ оказался обособлен в административном отношении, и весь комплекс управленческих функций передан региональной администрации с предоставлением наместнику министерских прав по всем отраслям гражданского управления. В русле территориально-административных преобразований, последовавших после учреждения Кавказского наместничества и назначения наместника, был предпринят ряд реформ, касавшихся административного переустройства Северного Кавказа и проводившихся на основе губернского принципа. В мае 1847 г. Кавказская область переименовывается в Ставропольскую губернию, а ее округа становятся уездами, что повлекло за собой распространение здесь внутрироссийских законоположений и разделение административной власти на исполнительную и судебную. Осетинские же общества вплоть до конца 50-х гг. «составляли... часть неопределенного, по своим границам, военного округа, центром которого была крепость Владикавказ».

К концу 50-х гг. созрели предпосылки для пересмотра порядка управления «покорными горцами». Положения, утвержденные Александром II 2 декабря 1857 г. и 1 апреля 1858 г., изменили военно-административное устройство Кавказа. Вместо приставских управлений в Кавказской области учреждалось военное управление; на самой Кавказской линии вводилась окружная система: в границах Правого и Левого крыльев Кавказской линии формировались округа, в том числе и Военно-Осетинский, делившиеся на приставства и участки (наибства). В состав реорганизованного Военно-Осетинского округа вошли главное приставство горских народов бывшего Владикавказского военного округа, а также Куртатинское и Алагирское приставства. Военно-Осетинский округ увеличивался за счет включения в него участка Малой Кабарды, а в горной полосе – последующего в 1859 г. присоединения Нарского и Мамисонского ущелий, входивших до этого в Тифлисскую и Кутаисскую губернии. Судебно-административные преобразования должны были способствовать развитию «полной системы экономических мер для устройства народного благосостояния».

Но уже в январе 1860 г. Кавказская военная линия упразднялась, а из ее Правого и Левого флангов образовывались Кубанская и Терская области. Терская область разделялась на шесть округов, в числе которых находился Военно-Осетинский, и два наибства. «Положение об управлении Терской областью», принятое в мае 1862 г., вводило новый военно-административный порядок: область делилась на три военных отдела (Западный, Средний, Восточный), Отдельное управление военного начальника округа Кавказских Минеральных вод и Владикавказское городовое управление. Каждый отдел в свою очередь распадался на округа, в формирование которых был заложен этнический принцип: Осетинский (вместо упраздненного Владикавказского), Кабардинский, Ингушский – в Западном отделе, Чеченский, Аргунский, Ичкеринский – в Среднем отделе, Кумыкский и Нагорный – в Восточном отделе.

В целом 30-е – начало 60-х гг. XIX в. оказались переходным периодом, отмеченным чередованием централистских и регионалистских установок, временностью принимаемых решений, непрочностью административных схем и доминированием военных начал в организационных формах управления. Нарастание централистских тенденций отразилось в последующей административной практике правительства. В декабре 1869 г. утверждается новое Учреждение управления в Кубанской и Терской областях, а с 1 января 1870 г. в Терской области вводится областное правление; прежние моноэтничные округа (Осетинский, Ингушский) объединяются в пределах Владикавказского округа. Эта же конфигурация, отменившая этнический принцип формирования территориально-административных единиц, была воспроизведена и в 1876 г., когда в Кубанской и Терской областях были введены губернские учреждения и общероссийские законоположения. Окончательная победа централистской модели управления (контуры которой вполне обозначились уже к началу 70-х гг. XIX в. введением в Терской и Кубанской областях «гражданского устройства») ознаменовалась упразднением в начале 1882 г. института наместничества и превращением Кавказа в рядовую административно-территориальную единицу империи.

Принятое в марте 1888 г. Положение «Об учреждении управления Кубанской и Терской областями и Черноморским округом» устанавливало новые принципы управления Северным Кавказом, который перешел в ведение Военного министерства. Теперь и гражданское население региона поручалось командующему войсками Кавказского военного округа, а на местах – в Кубанской и Терской областях – атаманам казачьих войск с правами генерал-губернаторов. Горское население подчинялось управлению командующего войсками Кавказского военного округа. Терская область была преобразована и разделена на три казачьих отдела и четыре округа (Владикавказский, Нальчикский, Хасав-Юртовский и Грозненский). Владикавказский округ, населенный преимущественно осетинами, для удобства управления делился на три административных участка.

Возврат в феврале 1905 г. к наместничеству как организационной форме территориально-административного устройства Кавказа обозначил следующий этап административного строительства, показав приоритетность в тех социально-политических обстоятельствах регионалистского подхода к управлению краем. В отличие от наместничества 40-х – 80-х гг. XIX в. теперь автономия Кавказа не была почти абсолютной, поскольку сформированная административно-управленческая модель через высшее его руководство оказалась включена в общегосударственный управленческий механизм. Таким образом был решен вопрос об оптимальном соотношении принципов централизации государственной власти и управления в высших правительственных структурах и автономизации регионального управления с соответствующим разделением функциональных полномочий.

Вторая глава «На пути к рационализации управления: низовые управленческие институты в государственном административном аппарате» имеет обобщающий характер и посвящена исследованию правительственной деятельности по созданию в регионе низовых судебно-административных структур и результатов возникшего в процессе ее реализации взаимодействия типологически различных моделей управления.

В пределах Российского государства исторически сосуществовали различающиеся по целому ряду политико-экономических, этноконфессиональных, социокультурных и прочих характеристик народы. На эту мозаичность накладывалась тенденция к централизации управления различными частями империи как залога внутреннего единства и целостности страны. Централизация и бюрократизация управленческой деятельности отразилась на формировании административных структур, создаваемых на окраинах в качестве низовых звеньев государственно-административного аппарата.

Проникновение России на территорию Центрального Кавказа (в Осетию и Ингушетию) поначалу практически не отразилось на внутренних основах общественного устройства местных народов. Вмешательство в традиционный быт носило преимущественно спонтанный, ситуативный характер и было опосредовано сферой судопроизводства. Однако ситуация кардинально изменилась после окончания Кавказской войны и актуализации в связи с этим задачи включения региона не только в политико-правовую, но и в хозяйственно-экономическую систему государства. Назревавшие в России либеральные реформы, а затем и их проведение, трансформировав многие аспекты внутрироссийской экономической и социально-политической жизни, содержательно изменили и правительственную политику по отношению к кавказской окраине, реализация которой в конечном итоге привела к системным изменениям в традиционных общественных структурах. Принципы «невмешательства» в социальную жизнь горских народов сменила активная политика прямо противоположенного толка. Именно пореформенный период отмечен радикальными переменами в жизнеустройстве горских обществ Центрального Кавказа, проводившимися под лозунгом распространения российской «гражданственности» в целях полного и окончательного слияния края с империей.

Административное переустройство горского села изначально составляло предмет особого внимания кавказских властей, однако эта сторона жизни местного населения долго обходилась без соответствующего законодательно-правового оформления со стороны государства. Но уже в начале 60-х гг. XIX в. в документах, регламентирующих порядок гражданского управления в отдельных частях региона (например, в «Инструкции для окружных начальников Левого крыла Кавказской линии» 1860 г. и «Положении об управлении Терской областью» 1862 г.), появились некоторые намеки на предстоящие коренные изменения общинного жизнеустройства, последовавшего после проведения в крае земельной реформы и освобождения зависимых сословий. Введение 1 января 1871 г. в Терской и Кубанской областях «гражданского устройства» привело к активизации российской политики по «приобщению» горцев к «общерусской гражданственности» и проведению соответствующих мероприятий. Значительный шаг на пути трансформации традиционных устоев общинной жизни горцев Центрального Кавказа был сделан после принятия «Положения о сельских (аульных) обществах, их общественном управлении и о повинностях государственных и общественных в горском населении Терской области» (1870), которое детально регламентировало все стороны общинного быта горцев и вводило сельскую администрацию. Характер деятельности сельских старшин, а также форма их прихода к власти – назначение администрацией, преследовавшей цель в первую очередь иметь «надежных людей» в горской среде, – определяли тот негативный фон, который сформировался вокруг новой управленческой структуры. Все аспекты деятельности сельских властей регламентировались особыми официальными инструкциями, в которых оговаривались не только должностные обязанности новоиспеченных сельских чиновников, но и затрагивались исконные хозяйственно-распорядительные прерогативы самой сельской общины. Основным принципом внутренней жизни общины становился принцип круговой поруки, когда вся община отвечала перед администрацией за каждого из своих членов. В результате, если в дореформенный период лично свободные общинники имели право свободного перемещения, то принцип круговой поруки фактически прикреплял горца к общине, препятствуя свободному выходу из нее.

Однако вмешательство российской администрации в исполнительно-распорядительные сферы деятельности сельской общины ощутимо повлияло на хозяйственную жизнь села и видоизменило содержание общинных властно-управленческих прерогатив. Так, если прежде сельская община у осетин являлась механизмом, который сдерживал социальное расслоение по экономическому признаку, одновременно обеспечивая общинникам равенство участия в хозяйственной жизни социума и защищая их имущественные права, то в новых условиях рост частного землевладения в горской общине, значительно усилившийся после проведения земельной реформы, разрушил экономические основы общинного землепользования, окончательно отмененные указом от 9 ноября 1906 г. В результате крестьяне, получая право выхода из общины, превращались в частных владельцев участков, которыми они прежде владели на общинном праве.

Пореформенная община трансформировалась в инструмент обеспечения преимущественно казенных, надобщинных, интересов: взимания податей и выплаты натуральных повинностей, что выдвинуло на первый план отсутствовавшие ранее в ее хозяйственной деятельности фискальные функции. Именно экономические виды правительства связали ранее свободных общинников отношениями круговой поруки, когда все село в хозяйственно-правовом отношении выступало субъектом не только коллективного права, но и коллективной ответственности. Несмотря на вполне понятное стремление государства «упорядочить» сельский быт, приспособив его к общегосударственным целям и задачам, и учредить «правильный сельский строй», сельская община пореформенного образца оказалась механически сконструированным социальным образованием, превратившимся в один из низовых органов местного управления.

В то же время, традиционные принципы самоорганизации продолжали существенным образом влиять на внутреннюю жизнь осетинского села, а обычно-правовые нормы по-прежнему сохраняли свое значение в качестве организующего начала социальной жизни. Понимая это, правительство шло на их выборочную легализацию, что играло на повышение общественной значимости проводимых преобразований. Так, например, признавая «целесообразными» ежегодные собрания народных представителей для обсуждения нужд населения, кавказское руководство к концу XIX в. легализовало «общественные сходы» – трансформированные народные собрания, которые были взяты под контроль областной администрации.

В поиске оптимальных административных решений в ходе территориально-административного строительства в регионе правительство встало на путь стандартизации всех аспектов управления, что в свою очередь актуализировало вопрос о необходимости соответствующих изменений в судебно-процессуальной сфере. Именно сфера судопроизводства стала тем основным каналом проникновения государственно-административных методов управления в общественный быт народов Центрального Кавказа, который ранее других подвергся стандартизации и унификации. Однако уже первый опыт распространения российских законов в местной судебно-процессуальной практике наглядно продемонстрировал принципиальную несовместимость понятийной основы российского судопроизводства с традиционным пониманием преступления и наказания. Введение принципа индивидуализации вины и ответственности коренным образом противоречило утвердившемуся в обычном праве принципу «коллективной ответственности». Это противоречие усугублялось разделением сферы судебной деятельности на гражданскую и уголовную, предпринятому вопреки неразделенности гражданско-правовой и уголовно-правовой ответственности, отличающей традиционные механизмы регулирования интересов членов общины. В результате прежде единое поле внутриобщинных взаимоотношений оказалось в правовом плане искусственно фрагментировано в соответствии с приоритетом государственных интересов над общинными. Областью функционирования государственной модели судопроизводства стала уголовно-процессуальная, судопроизводство по незначительным гражданским делам по-прежнему опиралось на традиционные юридические нормы. Обращение к положениям обычного права при разбирательстве в сельских судах мелких дел гражданского характера и применение в самом судопроизводстве традиционных элементов практиковалось в Осетии одновременно с переводом гражданского и уголовного судопроизводства на общероссийскую законодательную базу.

Однако стремлению к скорейшему распространению «начал цивилизации» в крае очевидно препятствовало намерение властей постепенно приспособить нормы обычного права кавказских горцев к законам Российской империи. Поэтому процесс формализации местного судопроизводства, выразившейся в постепенном изымании исполнительно-распорядительных полномочий из сферы деятельности народных судов и исключения из нее даже тех элементов обычно-правовой судебной процедуры, которые присутствовали в горских словесных судах, завершился окончательным отказом от местной судебной практики, официально поставленной вне российской правовой системы. На Владикавказский округ было распространено действие судебных уставов России, а сами народные суды перестали существовать как самостоятельные судебные органы.

В заключении подведены итоги диссертационного исследования и сделаны обобщающие выводы.

Складывание Российского государства сопровождалось учреждением на окраинах империи административной системы и соответствующего аппарата. На Центральном Кавказе местные особенности социально-политического и экономического развития наложили отпечаток на конкретные проявления этого процесса, во многом обусловив формы и методы российского управления, варьировавшие на разных этапах государственно-административного строительства в регионе.

Начавшись с верхних этажей управленческой иерархии, формирование в регионе административной системы завершилось созданием низовых управленческих структур на уровне сельской общины, которая из самодостаточного хозяйственно-территориального объединения с собственными институтами самоуправления трансформировалась в территориально-административную единицу – село. Отвечая логике развития всякой формальной организации, низовой административный аппарат как часть государственно-административной системы строился на унифицированных принципах рационализации и бюрократизации управления. Однако процесс ускоренной формализации властных отношений очевидно противоречил общинным традициям и качественно видоизменил функционировавшую прежде систему самоорганизации общественной жизни Достаточно архаичные по сути, универсальные базовые принципы традиционного самоуправления (коллегиальность, демократизм, внесословность, старшинство в его социальном звучании), в самом широком смысле выполнявшие социоорганизующие функции, вступали в открытое противоречие с обезличенностью, рационализмом, формализмом, на которых основывалось государственное управление. Конкретные результаты взаимодействия диаметрально противоположных моделей управления приобретали вид механически сконструированных и насильно навязанных «сверху» административных схем, в которых пространство функционирования традиционных принципов самоорганизации было значительно сужено, а сами принципы постепенно вытеснялись из общественной практики, постепенно приобретая статус полуофициальных.

Однако новый социальный порядок вовсе не отменял старого: одновременно с «навязыванием» доминирующей модели социальных отношений на уровне сельской общины происходила легализация некоторых внешних элементов традиционного самоуправления, избирательно используемых властью для повышения уровня собственной легитимности. Таким образом, даже официально оказавшись вне административно-правового поля на положении маргинальной, местная практика самоуправления встраивалась в общую государственную систему управления и экономических отношений, став, с одной стороны, продолжением правительственной политики, а с другой – ее следствием.

Основные положения диссертационного исследования изложены в следующих публикациях:


загрузка...