Феномен терроризма в информационном пространстве культуры (06.04.2009)

Автор: Петухов Валерий Борисович

Опираясь на безграничные манипулятивные возможности Интернета, порождающие идеальные фантомные объекты, террористы создали Большой Миф о джихаде как основе ислама и Малый Миф о себе как об обладателях и хранителях совершенной истины, исходящей от Создателя. Оба мифа обращены, прежде всего, к мусульманской аудитории и рассчитаны на коренное изменение традиционного исламского мировоззрения, сформировавшегося и укрепившегося в течение нескольких последних столетий. Будучи сравнительно немногочисленным течением, объединяющим экстремистски настроенных людей, адепты исламистского террора, тем не менее, являются достаточно пассионарной социально-политической силой, бросившей вызов современному миру. Стремясь объединить мусульман на основе джихадистской концепции ислама, они используют Интернет в качестве аккумулятора и транслятора информационных угроз, направленных против «неверных и лицемеров», а также в качестве инструмента социокультурной дифференциации внутри мусульманского мира. Смоделированная ими картина мира исходит из еще одного искусственно созданного мифа – столкновения двух цивилизаций: западной и восточной, между которыми, по их мнению, пролегает целая пропасть неразрешимых противоречий. При этом умышленно игнорируется реальная мультикультуральность как западных, так и мусульманских форм мироощущения и этносоциальных стереотипов поведения. Сходная модель была предложена С. Хантингтоном в его концепции столкновения цивилизаций. Подобные суждения, диаметрально раскалывающие мир, служат главным аргументом исламистов в пользу неизбежности и закономерности джихада. Так создается мифологическое обрамление информационного вызова исламистского терроризма. Один миф порождает другой и воплощается в следующем. И в этих, архетипически обусловленных трансформациях, можно видеть определенные перспективы противодействия терроризму.

Вполне очевидно, что предпринимаемые административно-огра-ничительные, цензурные и законодательные запрещающие меры борьбы с информационным терроризмом в Интернете в условиях начала ХХI в. не срабатывают и обречены на провал, поскольку Интернет-пространство очень сложно регулировать и контролировать. Закрытие террористических сайтов наносит террористам минимальный ущерб, вследствие их регенерирующих и мимикрирующих способностей самовоспроизводства. Также неудачен опыт уголовного преследования специалистов в области информационных технологий, которые помогали или помогают террористам, а также администраторов сайтов, подозреваемых в причастности к терроризму. Исходя из указанных объективных обстоятельств, поиск наиболее эффективных методов противодействия терроризму в Интернете следует сосредоточить в идеологической, контрпропагандистской сфере, в неформальных сетевых сегментах глобального информационного пространства. Огромную роль в этом может сыграть экзистенциональное понимание мифологической обусловленности функционирования террористической пропаганды в Интернете, о которой говорилось ранее. Противодействие может проявляться в трех основных сценариях воздействия: 1) разоблачение мифа и дискредитация его творцов; 2) формирование нового мифа, переориентирующего объект влияния; 3) контаминация отдельных элементов террористической информационной системы со специально внедренными в нее антитеррористическими элементами. Все три варианта базируются на принципе информационной интервенции на сайты террористического противника. Разоблачение террористического мифа может осуществляться с помощью аргументированной критики, опирающейся на авторитетные в мусульманской аудитории источники; посредством широкого распространения новых сайтов религиозного содержания, акцентированных на ненасильственные способы разрешения проблем; путем создания информационных порталов-двойников, копирующих лишь внешние конфигурации ресурсов, но с иным содержанием; запуска целенаправленной дезинформации. Формирование контртерро-ристического мифа призвано переключить агрессивную энергию потенциальных носителей террористического сознания и сочувствующих им людей на личностное самоусовершенствование. Наконец, контаминация и встраивание дестабилизирующих элементов в информационную структуру террористических сайтов позволит внести сумятицу в планы террорократической элиты и разобщенность в ряды сторонников террористических действий. В целом же использование «мифологического инструментария» в идеологической борьбе с терроризмом способно нанести серьезный удар по его диспозиции и имиджу. Таким образом, антитеррористическая пропаганда посредством Интернета является необходимым ресурсом в ослаблении информационного воздействия терроризма на социум.

В третьей главе «Феномен терроризма в контексте художественной рефлексии» анализируется отражение темы терроризма в произведениях художественной литературы и игровом кино. Хронологические рамки предпринятого исследования охватывают два периода: конец XIX – начало ХХ вв. и конец ХХ – начало XXI вв.

Методологической основой к пониманию специфики информационно-художественного влияния терроризма на отдельные категории населения и на общество в целом послужили взгляды Х. Яусса, рассматривающего текст, как своего рода подмостки для социально-культурного диалога. Он отчетливо различал многообразие позиций читателей и трактовок текста, но допускал наличие феномена авторского текста, оказывающего определенное воздействие на читателя. Он указывал специфические методы, при помощи которых автор направляет и ориентирует читателя в тексте. Далее он утверждал, что в тексте автор формирует «горизонт ожиданий», то есть набор оценок, суждений и переживаний, которые предназначены для читателя, имеющего свой собственный социально и психологически обусловленный «горизонт ожиданий». Завоевав внимание и напряженный интерес читателя, автор, умело манипулируя, пытается потрясти читателя, чтобы повлиять на его ожидания. Читатель же интерпретирует авторские знаки сообразно собственной системе эталонов, собственному опыту, верованиям, ценностям и менталитету.

Террористы через «своих» авторов художественных текстов создают определенный «горизонт ожиданий», ориентированный, с одной стороны на слой сочувствующих и потенциальных сторонников, с другой стороны – на некоторые круги либерально-демократической интеллигенции. Через последних путем создания новых текстов формируется еще один вторичный «горизонт ожиданий», обращенный уже к более широкой аудитории, и имеющий целью закрепление за террористами имиджа непримиримых борцов за справедливость в массовом общественном сознании. Такой сценарий развития художественного осмысления террора, по мнению диссертанта, является наиболее вероятным.

Художественное творчество носителей протеррористического мировоззрения имеет широкие потенциальные возможности социально-психологического информационного влияния на общественное мнение, особенно на аудиторию находящуюся в зоне усиленного терророфонического давления.

Первый параграф третьей главы «Серебряный век русской культуры и терроризм» посвящен проблеме отражения терроризма в русской художественной литературе серебряного века, которая рассматривается как информационный индикатор ментальных настроений российского общества в начале ХХ в.

Автор диссертации провел параллель между эпохой Ренессанса и серебряным веком русской культуры, отметив типологическую близость их социальных практик, когда небывалый подъем культуры сопровождался усилением разрушительных тенденций в социальных отношениях: ростом конфликтности в обществе, ухудшением криминальной обстановки, апологетикой анархического авантюризма, падением морально-нравственных устоев, распространением апокалипсических ожиданий, терроризма.

Российская художественная интеллигенция конца XIX в., признавая себя выразителем оппозиционных настроений, выработала два варианта поведения: 1) либеральный, сочувствующий революции и 2) политически-индиффе-рентный, демонстративно отстраненный от политики. Оба эти варианта не выражали нравственного отпора и противодействия терроризму. Тем самым через литературные каналы была дана моральная санкция российского либерального общества на осуществление революционного террора.

Представители протеррористической тенденции героизировали террористов. Нередко реальные личности адептов террора становились прототипами их произведений, возводились на пьедестал героев-борцов с самодержавием. Вокруг них создавался ореол свободной, сильной, независимой личности. Как установила М. Могильнер, сформировавшийся к этому времени в среде леворадикальной интеллигенции мифологический микрокосм протеррористической направленности, условно названный «Подпольная Россия», создавался на основе массовой беллетристики революционно-демократического содержания. В результате в сознании россиян закрепился миф об идеальном герое – революционере-террористе, бесстрашном борце с самодержавием, которое воплощало в себе все зло и несправедливость ненавистного окружающего мира. Заданный стереотипный канон стал воспроизводиться в геометрической прогрессии, нередко уподобляя реальную жизнь сюжетам литературных произведений. Так миф, созданный путем художественной рефлексии, стал вторгаться в действительность, переделывая ее под свой канон.

Между целевыми установками адептов террора на устрашение и худо-жественно-мифологическим преобразованием террористических образов в литературе существует определенная взаимосвязь. Это в большей мере касалось тех писателей и поэтов, которые искали новые модернистские формы художественного выражения (Мережковский, Гиппиус, Брюсов, Волошин, Бальмонт, Блок). Для них террористическая идея исподволь врастала в идею революции и радикалистской оппозиции самодержавию, выступала наиболее ярким смысловым и семиотическим воплощением свободы. Их ментальным настроениям соответствовало оправдание террористического насилия высокими целями. Стремление оправдать террор, придать его носителям легитимный статус борцов за справедливость, неизбежно приводило к мифологизации террористов в художественном произведении. В русской литературе серебряного века есть множество подтверждений этой закономерности. Это четко прослеживается на примере поэзии. А. Блок, В. Брюсов, М. Волошин, К. Бальмонт, З. Гиппиус оказались в плену мифологизированных образов революционеров-террористов, уже утвердившихся и канонизированных в интеллигентской среде. Романтизируя героев «Подпольной России» они ретранслировали не столько террористические идеи, сколько ментально-психологические рефлексивы их носителей. Поэтическая форма придавала их художественным текстам эмоциональность и большую убедительность. В конечном итоге, стихи, идеализирующие террористов, расширяли границы информационного террористического воздействия, направленного, прежде всего, на молодежь и интеллигенцию. В диссертации подчеркивается, что в лоне модернизма и декадентства, наряду с взлетами высокого искусства и творческой мысли, развивались тенденции, культивирующие насилие, деструктивизм, нагнетание страха, апокалипсические настроения, упадничество, мистицизм и террор.

Протеррористическая направленность литературного творчества проявлялась и в прозе. В «Рассказе о семи повешенных» Л. Андреев создал ряд возвышенных и, в то же время, простых и непритязательных образов революционеров, осужденных за попытку совершения теракта. Не случайно сюжетная линия повести развивается вокруг поведения социалистов-революционеров в тюрьме, судебного процесса, и описания их казни. Еще со времен суда над Верой Засулич народнической интеллигенцией был выработан сценарий реабилитации террористов в глазах общественного мнения в ходе судебного процесса. Это стало эффективным средством пропаганды и распространения террористических настроений, особенно путем ретрансляции судебной информации в прессе.

Антитеррористическая тенденция реализовывалась в творчестве писателей-реалистов, романтиков и некоторых символистов (А. П. Чехов, А. Грин, А. Белый). Их объединяло одинаковое видение террора как социального зла. В повести А. П. Чехова «Рассказ неизвестного человека» удивительно тонко подмечено, как революционные террористические настроения могут зарождаться и гибнуть на почве любовных и семейных отношений в обществе, зараженном социально-политической пропагандой, нацеленной на насилие и террор. А. П. Чехову удалось отобразить социально-психологическую атмосферу девальвации революционно-террористических настроений в обществе. Для него уход человека от терроризма в обычную жизнь через любовь есть торжество разума и утверждение истины.

В русской литературе нет более яркого и объективного изображения эсеров, чем в рассказах «Шапки-невидимки» и примыкающих к ним ранних произведениях А. Грина. Это свидетельство писателя, наблюдавшего революцию и «террористическую работу» изнутри, глазами участника движения. Прототипом образа Яна в рассказе «Марат» послужил террорист Иван Каляев. Манифестация всеобщего террора в рассказе Грина находится в противоречии с жизнью и действиями других персонажей, также членов эсеровской организации – они не просто думают иначе, они живут совершенно по другим законам и правилам. Для них Ян предстает кровавым Тамерланом, Маратом. Талант А. Грина раскрылся в лаконичном и емком показе этого противостояния жизни и смерти, где смерть самого террориста является неизбежным и желанным следствием террора. Логическим завершением размышлений писателя о терроре является его рассказ «Карантин», имеющий автобиографические черты. Главный герой рассказа Сергей осознал простую истину, что убийством невозможно изменить мир в сторону социальной справедливости, как невозможно через насилие сделать людей добрее, чище, счастливее. В этом преодолении себя и переосмыслении своей жизни заложен гуманистический потенциал, который в дальнейшем найдет отражение в романтической прозе А. Грина. Писатель четко уловил взаимосвязь терроризма с уголовными преступлениями и прекрасно продемонстрировал срастание террора с уголовным миром на стра-ницах своих произведений. Реалистическая художественная литература первой почувствовала катастрофическую опасность террора, прикрываемого героической риторикой и фразеологией.

Многим мастерам художественного слова в начале ХХ в. было свойственно противоречивое отношение к революционному терроризму, обусловленное, с одной стороны, стойкой оппозицией самодержавию и одобрением революции, с другой стороны – внутренним нравственным разладом в связи с узнаванием «кровавой изнанки революции» и деградацией нравственных идеалов в период первой русской революции. Подобное состояние испытывали Л. Андреев. А. Белый, М. Осоргин, М. Горький. Примечательно, что формируемый литературой информационный фон, не смотря на усиление рефлексивных сомнений интеллигенции, склонялся в пользу леворадикальной протеррористической тенденции.

Л. Андреев опубликовал повесть «Тьма», в которой впервые показал террориста, разуверившегося в правоте своего дела. Поразительно, что это произведение вышло из-под пера человека, считавшегося убежденным сторонником леворадикального крыла интеллигенции (его произведения «Рассказ о семи повешенных» и «Царь-голод» признавались настоящими революционными бестселлерами, на текстах которых воспитывались будущие террористы). «Тьма» имела шокирующий резонанс даже в либеральной читательской аудитории. Однако самый мощный удар по литературно-мифологическому имиджу героя-террориста был нанесен «генералом эсеровского террора» Б. Савинковым в книге «Конь бледный».

Чем можно объяснить тот факт, что самым действенным литературно-информационным средством антитеррористического воздействия на общественное сознание стала книга, написанная одним из организаторов и руководителей эсеровского террористической движения? Б. Савинков отнюдь не стремился к разоблачению мифа об идеальном герое, его позиция не была следствием глубокого психологического надлома личности, осознавшей греховность содеянного и раскаявшейся. Ведь одновременно с «Конем бледным» Б. Савинков писал и готовил к публикации очерки и рассказы, по-прежнему возвеличивающие террористов. Разоблачение Азефа означало для Б. Савинкова полное крушение прежних идеалов. Выход из тупика накопившихся противоречий он попытался найти в идее религиозно-нравственного оправдания террора, которая появилась у него в процессе общения с Д. Мережковским и З. Гиппиус. В образе Вани из «Коня бледного» им был создан совершенно новый тип верующего, религиозно-ориентированного террориста, дихотомически противопоставленного «мастеру красного цеха» Жоржу. Тенденциозный замысел религиозного обновления терроризма с целью придания ему позитивного социального имиджа оказался непонятым леворадикальной интеллигенцией и не был ею принят. Образ Жоржа, напротив, был более цельным, жестким, реалистичным и скандально вызывающим, что выдвинуло его в центр читательского внимания, оттеснив идеализированного Ваню. «Расколдовывание» мифа произошло вопреки расчетам и желаниям автора и, в конце концов, привело к обратному эффекту: усилению отрицательного восприятия революции и террора.

В художественной литературе серебряного века достаточно рельефно обозначились проблемы информационно-семиотического сопровождения терроризма. Одной из них является осознание теснейшей взаимосвязи терроризма и провокации. Постановка данного вопроса в литературе в такой семиотической плоскости – культурологическое открытие А. Белого. Художественное чутье и интуиция подсказали ему, что провокация является одним из источников террора, точно также как и его неизбежным следствием. В тексте романа «Петербург» символически дан образ главного организатора эсеровского террора и главного провокатора Е. Азефа, который выведен под именем Липпанченко. Даже в его фамилии семантически проявляется ложь, фальшь, подделка, кичливость. Липпанченко – это мастер интриги и провокации, искусно манипулирующий не только судьбами людей, но и крупнейших политических и государственных организаций. Несмотря на всю масштабность фигуры Липпанченко, А. Белый в своем художественном анализе идет гораздо дальше личностного фактора, он выходит на более высокий уровень обобщения: в романе провокация и терроризм связываются неразрывной, взаимообусловленной цепью эмоционально- чувственных представлений, идей и действий. В тексте «Петербурга» практически все действующие лица, так или иначе, переплетены провокационными или провоцирующими ситуациями.

Другая проблема, которую поднимает автор диссертации, рассматривая литературу начала ХХ в., сфокусирована на религиозно-символическом понимании сущности терроризма. На этом пути были сконцентрированы социально-философские и литературно-художественные поиски Д. С. Мережковского, З. Н. Гиппиус и Б. В. Савинкова. Д. С. Мережковский в свете теории «религиозной общественности» литературно канонизировал террористов, убеждая в святости их поступков. Для него террористический акт – это терновый венец, путь террориста – это Голгофа, а его смерть на эшафоте – искупление грехов. Так открывается дорога в царство обожествляемого эсеровского террора.

Мысль о святости революционной жертвы достаточно отчетливо прозвучала в статье З. Гиппиус «Революция и насилие». Здесь она развивает идеи, уже прозвучавшие у Д. Мережковского. Террористы в ее статье уподоблялись первым христианам в катакомбах, их жизнь – это жизнь аскетов, отказавшихся от всего ради революции. Она считала, что террористами двигало неосознанное религиозное чувство, желание пострадать за правду. Магическая сила самоубийственной жертвенности в терроре заслоняла в сознании З. Гиппиус любые моральные преграды, даже гибель ни в чем не повинных людей.

Красной нитью в данном параграфе диссертации проходит идея об информационной обусловленности террористического процесса, проявляющаяся в текстах литературных произведений. Л. Андреев в повести «Губернатор» обратился к информационным источникам, формирующим общественное мнение. Он показал роль молвы в аксиологической кодификации протеррористических настроений. В романе А. Белого «Петербург» информационным источником, выражающим неофициальную санкцию толпы на совершение террористического акта, являются слухи, которые выступают индикатором общественного мнения. В романе выявлена информационная атмосфера, усиливающая терророфонический эффект, показаны факторы формирования протеррористически настроенной социальной среды. А. Белый показал подстрекательские и пропагандистские возможности прессы через распространение панических настроений (серия репортажей о Красном Домино, терроризирующем жителей Петербурга). На примере Н. Аблеухова он показал процесс подталкивания людей к террору информационными средствами. Кроме того, в романе можно проследить формирование через печать негативного образа будущей жертвы теракта, чтобы добиться моральной санкции общества на его совершение. Таким образом, на художественном уровне проясняется реальная возможность средств массовой информации лить воду на мельницу терроризма в погоне за рублем и сенсацией.

Второй параграф третьей главы «Российская художественная литература рубежа ХХ – XXI вв. и проблема отношения к терроризму» отражает художественную рефлексию постсоветской литературы на многочисленные социально-политические метаморфозы в России и мировом сообществе, приведшие к усугублению террористических угроз.

Диссертант обращает внимание на такую актуальную тенденцию, как «детективизация» и «триллеризация» художественного творчества. С одной стороны, она иллюстрирует реальный и виртуальный уровень криминальности нашей жизни, с другой – является фантомным призраком постоянно нависшей угрозы, которая ассимилируется общественным сознанием. Именно детективы и триллеры служат основными проводниками художественного осмысления терроризма в литературе.

В постсоветскойя литературе, как и в литературе серебряного века, определяются протеррористическая и антитеррористическая тенденции в осмыслении терроризма .

К первой тенденции можно отнести литературно-художественную разработку темы терроризма в романе Б. Акунина «Статский советник». Не смотря на то, что Б. Акунин обратился к террористическим событиям далекого прошлого, читатель XXI в. воспринимает их по-особому, рассматривая в соответствии с собственными представлениями о терроризме, сложившимися у него за последние годы. Благодаря роману Б. Акунина в либеральном общественном сознании воссоздается положительный имидж героя-террориста, вызывающий уважение своим бесстрашием, самоотверженностью, честностью, стремлением к риску, силой воли и твердостью характера. Представляя Грина и его товарищей по террористической группе жертвами провокации со стороны высокого государственного чиновника, автор «Статского советника» подводит читателя к благорасположению и сочувствию по отношению к «своим» террористам. Фактически Б. Акунин в талантливом увлекательном тексте полностью воспроизводит мифологические стереотипы леворадикальной интеллигенции серебряного века. Следует учесть, что даже неосознанные попытки литературно-художественной романтизации и идеализации образов революционеров-террористов могут вызвать расширение зоны информационного влияния терроризма. Мифологизированное оправдание неонароднического терроризма начала ХХ столетия означает формирование условий пресловутой политики «двойных стандартов», разделение террористов на «своих» и «чужих». И это, безусловно, расширяет горизонты политического манипулирования людьми. Существует реальная возможность подсознательной экстраполяции позитивного имиджа революционеров-террористов на образы нынешних приверженцев террористической тактики, что приводит к аксиологической аберрации субъектов террористического влияния.

Вместе с тем Б. Акунин в ярких художественных образах изобразил реальную историческую ситуацию начала ХХ в., когда значительному большинству либералов революционно-террористическая деятельность казалась вполне допустимым, справедливым и эффективным средством политической борьбы, а люди, подобные Фандорину, оказывались в атмосфере удручающего непонимания и одиночества. Находясь между «молотом» провоцирующего государственного террора и «наковальней» оппозиционного терроризма, он не смог принять ни одну из сторон. Отсюда ощущение пессимизма и безысходности в финале романа, что вызывает усиление терророфонических настроений в читательской среде. С одной стороны, Б. Акунин отчетливо героизирует художественные образы революционеров-террористов. С другой стороны, он представляет государственную власть в лице ее правоохранительных органов институтом, генерирующем терроризм. Информационный эффект от такой художественной дивергенции, проецируясь на современное положение, усиливает негативистский настрой по отношению к государству и обеляет террористов, вызывая сочувствие к ним и возводя их деятельность в ранг вынужденной, но справедливой борьбы.

Выводы о возможном негативном протеррористическом потенциале воздействия романа Б. Акунина на общественное мнение ни в коем случае не следует понимать как призыв к цензурным запретам или каким-либо другим административным ограничениям свободы творчества. Тем не менее, современный писатель, в условиях повышенного риска манипуляции общественным сознанием, должен отчетливо представлять меру своей моральной ответственности перед читателем за возможные негативные последствия своих художественных текстов. Художественная литература представляет собой своеобразный мониторинг общественных настроений, нуждающийся не в цензуре и не в запретительно-силовых методах государственного контроля, а в осмыслении и изучении, что позволит своевременно выявлять негативные тенденции в информационной сфере России и противопоставлять информационному вызову терроризма нейтрализующие его адекватные меры.

В романах А. Проханова «Господин Гексаген» и «Политолог» автором диссертации была выявлена другая тенденция, имеющая протеррористический оттенок воздействия на читательскую аудиторию. Данные произведения А. Проханова отличаются мрачным удручающим пессимизмом и апокалипсичностью. Фатальная неизбежность надвигающейся катастрофы и разрастание террористической угрозы предопределена всем ходом развития сюжета. Поражает варварское соединение ужаса реальной трагедии с жанром фантастической социально-политической утопии, в которую втягивают читателя. Проблема состоит в том, что, став заметным явлением современной российской литературы, «Господин Гексаген» и «Политолог» несут в себе мощный отрицательный заряд протеррористической направленности. И дело здесь не в апологии терроризма и террористов со стороны автора. Напротив, А. Проханов категорически не приемлет эту социальную болезнь. Но ментально, психологически, романы провоцируют распространение в обществе чувства страха, постоянно нависшей угрозы безопасности, абсолютного нигилизма по отношению к государственным способам и методам противодействия террору. Они способствуют усилению настроений подавленности, катастрофической напряженности в обществе, провоцируют ненависть граждан к государственным органам национальной безопасности, деятельность которых рассматривается как главная причина развития терроризма.

В данном параграфе утверждается тезис о том, что информационные коды ультраправого политического терроризма проникают в массовую аудиторию через художественную литературу. Примечательно, что современный националистический ультраправый терроризм, который часто маскируется под более широким понятием экстремизм, в значительной мере идеологически базируется на литературных и беллетризованных публицистических текстах их лидеров и вождей. Иногда литературные произведения служат настоящим учебным пособием начинающему террористу. В качестве иллюстрации автор диссертации приводит роман Д. Нестерова «Скины: Русь пробуждается». Популярность данной книги в среде скинхедов, попытки ее репринтного тиражирования и сетевого распространения говорят об использовании художественных текстов в качестве информационно-пропагандистских средств идеологической обработки молодежной аудитории через привлекательную приключенческо-детективную форму художественного изложения.

Особое внимание обращается в диссертации на информационный протеррористический комплекс представлений, имеющий целью дискредитацию господствующей политической власти путем информационного давления на социум. Когда подрывается вера в силу государственной власти и ее реальные возможности противостоять террору, происходит иррационализация страха, к людям приходит гнетущее ощущение постоянного ожидания теракта, их беззащитности перед непредсказуемыми обстоятельствами, которым они ничего не могут противопоставить. Именно такую тенденцию отражают литературные произведения, подобные романам «Синдикат» Д. Рубинной или «Номер один» Л. Петрушевской. В них сосредоточено концентрированное выражение слабости дезорганизованного социума перед террором. Такие произведения свидетельствует об устойчивом стихийном расползании терророфонии.

Восприятие терроризма в массовом сознании и в художественной литературе начала XXI в. характеризуется высокой степенью лабильности, всепроникающей конвергентностью и включенностью в обыденную жизнь. Своеобразной чертой отечественного литературного процесса начала XXI в. стало растворение темы терроризма в повседневности. Если известные мастера прозы всегда пытаются при освещении данной темы выйти на уровень широких философских размышлений и сильных эмоционально-художественных переживаний, то писатели среднего звена, ориентирующиеся на массовые потребительские запросы, прибегают к ней по весьма прагматическим мотивам, видя в ней просто символический бренд. В результате террор в таких произведениях становится событийным фоном и своеобразным симулякром. В этом случае открытый информационный вызов террористического послания, первично преобразованный и мифологизированный СМИ, повторно кодируется в пространстве художественной культуры, вызывая равнодушное отношение к терроризму, что приводит к снижению морально-нравственного иммунитета к восприятию зла, к дегуманизации культуры.

В литературно-художественном освещении терроризма показательным стало появление в России антитеррористических художественных текстов. К их числу диссертант относит «Роман о любви и терроре» Э. Тополя, роман С. Минаева «“Медиасапиенс-2”. Дневник информационного террориста», повести С. Москвина и М. Шахова. У Э. Тополя истинными героями являются не террористы, а мужественные люди из числа заложников и спасателей, заботившиеся в трагические моменты не о себе, а о других. Строгое следование материалам воспоминаний заложников, внедрение в роман мемуарной полифонии, придает произведению убедительность, уводит читателя от односторонней предвзятости. История любви героев книги убедительно показывает нравственную ущербность террора, калечащего души его сторонников, превращающего их в фанатиков насильственного модуса бытия и жертвенной смерти. В романе С. Минаева разоблачается провокационная и манипулятивная роль медиа в протеррористическом воздействии на общественное сознание и деструктивном влиянии на самих журналистов. В романах С. Москвина и М. Шахова предпринята попытка на художественном уровне привлечь внимание общества к деятельности силовых структур и внедрить в общественное сознание идею о возможности их успешной борьбы с терроризмом.

Тема терроризма использовалась широким кругом российских писателей. Писать о терроризме стало модным. Мода на художественное изображение террора способствовала многоаспектному ее рассмотрению в различных литературных жанрах. Художественная литература аккумулировала в себе весь спектр общественных мнений по поводу развития террористической угрозы в современном обществе и ответила на информационный вызов терроризма соответствующей метарефлексией. Характер ее воздействия на социум, как видно из выше изложенных примеров, может быть как антитеррористическим, так и протеррористическим, вызывая различные реакции коммуникативного напряжения.

В третьем параграфе третьей главы «Терроризм в зеркале кинематографа» в центр внимания выдвигаются вопросы: о влиянии художественных образов террористов, созданных в игровом кино, на формирование их имиджа в глазах общественного мнения; о кинодраматургической мифологизации самого явления терроризма; о распространении нигилизма по отношению к власти через демонстрацию киносюжетов о терроре и др..

Создатели кино, снимающие фильм на тему терроризма, строят сценарный сюжет, режиссерскую концепцию, операторское видение и актерскую интерпретацию текста основываясь, в основном, на опубликованных материалах СМИ или литературных произведениях, используя уже вторичную, преобразованную журналистами или писателями информацию как основной источник. СМИ в данном случае следует рассматривать как промежуточный буферный кодификатор информационного массива, служащий базой концептуального и художественного пространства фильма. Перед режиссером встает задача авторского распознавания исходного текста. Он может пойти путем ретрансляции предшествующего текста, усиливая те или иные контексты, может предложить собственную концепцию и оппозиционировать предшествующему тексту. Однако, в любом случае, он будет отдален от основного субъекта информации о терроризме одним или несколькими промежуточными интерпретационными слоями, изменяющими тональность или даже смысл текста, исходя из убеждений интерпретатора.

В то же время между терроризмом и кинематографом пролегает виртуальная сфера, парадоксальным образом сближающая их в инструментальном смысле воздействия на социум. Это – драматургичность, зрелищная театральность. Длительная эксплуатация «эстетики шокирующего» в кинематографе привела к тому, что для многих обывателей, нередко помимо их воли, террористические события действительно стали зрелищем.

Cимволическими ментальными конструкциями, побуждающими террористов к воплощению семиотически уже предсказанного события, выступают виртуальные образы кино, подобные картинам разрушающихся в результате терактов высотных сооружений. Обращает на себя внимание множественность и повторяемость этих фреймовых ужасающих эпизодов в западной киноиндустрии. Произошла некоторая кодификация данного образа в профессиональном кинематографическом сообществе, закрепившая его на уровне массового сознания. Своеобразную трактовку ситуации высказал французский философ Ж. Бодрийяр. По его мнению, все дело в катарсисе, заключенном в созерцании разрушения символа мировой мощи, которыми и являются башни ВТЦ. Это чувство порождено глубоким недовольством или даже ненавистью по отношению к главному субъекту сосредоточения мировой власти и основному актору политики глобализации. В результате, – считает Ж. Бодрийяр, – возникло «воображение терроризма, которое бессознательно живет во всех нас».

Вера в воздействие кинематографа на людей оказалась в Америке столь сильна, что многие кинокомпании приостановили кинопроизводство и прокат картин, в которых были сцены крушения зданий и теракты, чтобы не травмировать психику соотечественников. Как утверждал, Г. Почепцов, эксперты Пентагона стали активно изучать художественные фильмы о терроризме, чтобы попытаться посредством их анализа выяснить новые возможные цели и новые виды инструментария терроризма. Через две недели после 11 сентября 2001 г. состоялась встреча представителей Пентагона и Голливуда с целью выработать стратегию их совместной деятельности и поиска возможностей введения антитеррористических тем в будущие работы голливудских режиссеров и продюсеров. Ярким подтверждением этой тенденции стал фильм «Мировой торговый центр», Оливера Стоуна, известного американского режиссера, неоднократного обладателя премии «Оскар».

В 2005 – 2006 гг. автором диссертации было проведено социологическое исследование с целью выяснить специфику восприятия в молодежной среде художественных фильмов с сюжетами, затрагивающими террористическую тему. Оно носило комбинированный характер, так как включало в себя рецензирование просмотренных студентами кинофильмов и интерьюирование респондентов. Мониторингом было охвачено 230 студентов технического университета второго и третьего курса. Основным методом исследования было избрано интервьюирование. Студенты были разделены на семь групп, которым демонстрировались фильмы с террористическими сюжетами. Интервью проводились анонимно, фиксировалось в письменной форме. Обобщающему анализу были подвергнуты мнения и впечатления респондентов по поводу 9 зарубежных и отечественных фильмов, соответствующих тематике данного исследования. Исследование молодежного восприятия фильмов М. Андерсона «Меч Гедеона» и Д. Ирвина «Четвертый ангел» показало, что под их информационным воздействием у аудитории произошла активизация мстительных настроений и мыслей. В контексте проблемы взаимосвязи терроризма и возмездия более сложной была реакция студентов на фильм С. Спилберга «Мюнхен». Концептуальное влияние данной кинокартины, обратившей внимание зрителей на порочность самого принципа талиона, воспроизводящего террор в новом акте возмездия, выразилось в том, что отдельные студенты, придерживавшиеся первоначально абсолютизации возмездия как средства борьбы с терроризмом, после просмотра фильма С. Спилберга стали сомневаться в своих прежних убеждениях.

В современном российском кинематографе обращение к теме терроризма происходит в исторической ретроспективе. Эта тенденция проявляется в двух вариантах воздействия на зрительскую аудиторию, выраженных в рефлексивных особенностях художественных фильмов «Всадник по имени смерть» (реж. К. Шахназаров) и «Статский советник» (реж. Ф. Янковский). В первом случае достигается достаточно высокий уровень демифологизации терроризма при небольшой популярности картины, особенно у молодого зрителя. Во втором случае, наоборот, при явном коммерческом успехе фильма, свидетельствующем о его популярности, он способствует формированию мифологемы противопоставления «своих» и «чужих» террористов, создает психологическую атмосферу лояльности и романтического восприятия по отношению к носителям протеррористического сознания.


загрузка...