Московиты в Польско-Литовском государстве второй половины XVI – начала XVII в. (05.09.2011)

Автор: Ерусалимский Константин Юрьевич

В главе 4 «Эмиграция из России: выталкивающие факторы» изучены причины выезда московитов в Корону Польскую и Литву, обоснованы хронологические рамки этапов («волн») эмиграции. На основе широкого круга источников высказана гипотеза о трех «волнах» эмиграции в годы правления Ивана IV.

Первая приходится на 1533–1558 гг. Среди причин этого периода выделяются: плен (кн. С.Ф. Сицкий, кн. Ф.В. Овчина Оболенский, И.М. и М.М. Лыковы и др.), политическая борьба при московском дворе (кн. С.Ф. Бельский, И.В. и И.И. Ляцкие, кн. И.Д. Губка Шуйский, кн. С.В. Ростовский и др.), подозрения в заговоре Владимира Старицкого, антилитовские настроения в окружении Ивана IV (кн. М.В. Глинский, кн. И.И. Пронский), семейно-клановые конфликты в рядах московского боярства (В.С. Заболоцкий). Именно в этот период зарождается религиозное диссидентство, причем многим «еретикам» удается к концу 1550-х гг. перебраться в Литву (Артемий, Феодосий Косой, Игнатий, Вассиан, Фома). Возможным благоприятным фактором для выездов служило перемирие 1538–1561 гг., однако за мирным фасадом в этот период формируются препятствия для пересечения границ: выезд со службы московского господаря уже накануне принятия Судебника 1550 г. воспринимается как нарушение лояльности, «измена»; поездки «за море» для получения университетского образования были редкостью; с другой стороны, политика польских суверенов препятствовала долгому пребыванию московитов на польско-литовской территории без принятия королевского подданства.

В Приложениях II.1 и II.2 реконструированы биографии И.С. Пересветова и В.С. Заболоцкого. В Приложении II.1 «Греческая «вера», турецкая «правда», русская «правда»...: От Ивана Пересветова до Ивана Федорова» высказано предположение о том, что И.С. Пересветов идентичен печатнику Ивану Федорову, а Петр Губастый «Описи царского архива» – Петру Мстиславцу. Проекты И.С. Пересветова были направлены на утверждение в Российском царстве идеалов законодательной «правды», общехристианской веротерпимости, шляхетских свобод и шляхетской организации общества, совместной с другими христианскими государствами борьбы с татарами – т. е. комплекса мер, которые воплощались в Польско-Литовском государстве в 1520-е – 1550-е гг. и отчасти были реализованы в «реформах Избранной рады».

Приложение II.2 «Взлет и падение королевского фаворита: Владимир Семенович Заболоцкий» показывает, что В.С. Заболоцкий активно участвовал в политической жизни Речи Посполитой 1556–1580 гг., покровительствовал другим московитам в Речи Посполитой, был приближенным Стефана Батория и крупнейшим землевладельцем-московитом вплоть до своей гибели 24 апреля 1580 г. На основе новооткрытого судного дела об убийстве В.С. Заболоцкого и других источников рассмотрены сведения о его положении при дворе, отношениях с литовскими магнатами, служебниках и мировоззрении накануне гибели.

Вторая «волна» эмиграции вызвана начавшейся Ливонской войной и охватывает весь первый этап боевых действий между Россией и Польско-Литовским государством, т. е. 1561–1570 гг., а также последующие годы вплоть до прихода к власти в Речи Посполитой Стефана Батория. Причины эмиграции в этот период тоже разнообразны и поддаются лишь условному обобщению. Ими послужили начавшиеся репрессии в государевом дворе, несогласие части московской элиты вести войну против единоверцев, церковные и политические судебные процессы и тайные убийства. Многие перебежчики входили в свиту крупных эмигрантов – кн. Д.И. Вишневецкого (1561 г.), кн. М.А. Ноготкова Оболенского (около 1563 г.), кн. А.М. Курбского (1564 г.). Видимо, одновременно к началу 1564 г. бежали Сарыхозины, Т.И. Тетерин, А.Ф. Кашкаров, Х.А. Валуев. Значительный приток московитов в Польско-Литовском государстве возник из-за пленения воевод и детей боярских в военных походах – в битвах под Невелем, на р. Уле, под Сушей и т. д. Московиты в эти годы участвуют в боевых действиях на стороне Сигизмунда II Августа. В работе приводятся данные о ротах московитов на королевской службе, анализируются поименные списки таких рот из луцких гродских актовых книг и Архива королевской казны, приводятся данные о казаках-московитах во время Ливонской войны, о пленении московских воевод ротой В.С. Заболоцкого и диверсии Тетерина и Сарыхозиных на Изборск в январе 1569 г.

Приложение II.3 «Герои Казани, Изборска и Бучача: Тетерины и Сарыхозины» содержит свод данных о королевских дворянах Тетериных и Сарыхозиных. Записи судебных актовых книг литовских и коронных судов, акты Литовской Метрики, сведения «Истории» и корреспонденции кн. А.М. Курбского, «Польской хроники» И. Бельского, московских посольских книг и посланий Ивана Грозного, реестров Архива Королевской Казны и других источников позволили провести историко-биографическое исследования двух близких по статусу фамилий польско-литовских московитов, восстановить их родственные связи и показать процесс их интеграции в новое общество вплоть до 1610-х гг.

Третья «волна» эмиграции приходится на время Московских походов Стефана Батория и охватывает 1576–1582 гг., продолжаясь до 1584 г., когда умер Иван IV. Причинами эмиграции в эти годы служили репрессии в Москве в середине 1570-х гг. и борьба придворных группировок (Д.И. Бельский, М.И. Головин). С другой стороны, в самих московских политических конфигурациях миграции, пребывание родственников в плену было выталкивающим фактором. Иван Грозный отказался простить своих изменников в случае восшествия на польско-литовский или литовский трон в годы «бескоролевий», а в правление Стефана Батория Посольский приказ, царские послания и литературные произведения создали образ изменнической угрозы, которым польско-литовские политики также пользовались, чтобы переманивать московских служилых людей на королевскую службу. Во время королевских походов на московские земли многие московиты западных окраин России оказались на стороне интервентов. Походные дневники Р. Гейденштейна и Я. Петровского, переписка магнатов, данные Королевской казны, Литовская Метрика, актовые книги региональных судов Речи Посполитой и московские посольские книги позволяют реконструировать переходы на королевскую службу полоцких воевод, С. и И. Хлусовых, С. Костомарова, И.Г. Квашнина Золотого, С.А. Криженина, М. Хвостова, Ф.И. Зубатова, Б. Слизова, В.Д. Ширагова, У.Г. Сутурмы и З.Г. Ступы Телесниных, И. и П.В. Кокошкиных, А. Борисова, И.Ф. Дурасовых и др. В Москве сильно преувеличивали роль «изменников» в военной агрессии короля на Россию, но информация об участии московитов в походах короля находит многочисленные подтверждения.

Приложение II.4 «Этос изменника: Давыд Бельский» представляет эмигранта этой «волны» – Д.И. Бельского. Со времен Н.М. Карамзина известные данные о его побеге дополнены и рассмотрены в контексте истории подготовки Великолуцкого похода Стефана Батория, показаны возможности реинтерпретации этих данных, приведены ранее не изучавшиеся сведения о жизни Д.И. Бельского и его жены кн. П.А. Ноготковой-Оболенской в Речи Посполитой до начала XVII в., обнаруженные в Литовской Метрике и актовых книгах ковенских судов.

Социально-культурные проблемы истории московитов в Речи Посполитой рассмотрены в главе 5 «Эмиграция из России: притягивающие факторы и интеграция». Понятие «московит», изученное нами в главе 3, представлено здесь в приложении к «своим» польско-литовским «московитам». Испытав на себе систему этнополитических различий, сформированную в ренессансной географической мысли («хорографии»), перебежчики из России вынуждены были считаться и с тем, как сказались эти различия на правовом статусе «чужеземцев». Анализ законодательства, разнообразных казусных высказываний польско-литовских жителей о московитах и всей совокупности данных о примерно 800 московитах показал, что на всем протяжении правления Ивана IV в России права и прерогативы его бывших подданных в Речи Посполитой расширялись. Наряду с местными православными они получили религиозную свободу и равноправие с католиками в политико-административной сфере. Должность старосты занимали И.В. Ляцкий, кн. А.М. Курбский, В.С. Заболоцкий, хотя только Ляцким удалось сохранить позиции в польско-литовской элите. Во втором и третьем поколении потомки московитов занимали локальные поветовые должности (П.И. Поросуков Угловский, кн. Я.М. Шуйский, кн. А.М. и кн. Я.М. Курбские Ярославские).

Допрос перебежчика позволял отнести его к одной из местных социальных категорий, сохранив «московскую» составляющую в его идентичности. Сохранялись княжеский титул, чин сына боярского, дворцовый и дьяческий статус переводился в соответствие с литовской номенклатурой дворцовых должностей. Думный чин не сохранялся, но определял привилегированное положение московита в размере пожалований, военных должностях, неформальном престиже. Для московитов существовала особая иерархия, которая позволяла уже самим перебежчикам укреплять свои права. Служилые люди от стрельцов до высшей знати получали в новом отечестве королевскую опеку: пожалование тканями и деньгами за выезд, пенсию «на хлебокормленье» из господарской казны, временный земельный надел «до воли и ласки» короля, а в перспективе – мещанское имение или ленное владение на пожизненном и, крайне редко, на «вечном» праве. Брак на шляхтянке снимал с московита шлейф его прошлого, встраивал его в геральдический клан жены и приближал его социальное положение к положению местных полноправных шляхтичей («добрых людей»).

Положение рыцаря-служебника при сюзерене-пане для московита было сопряжено с непредсказуемыми поворотами судьбы, примеры которых показывают, что московиты могли оказаться в широком диапазоне социальных позиций от слуги-«выхованца» до урядника магнатского имения. На верхнем рубеже этого диапазона нередко появлялись и наиболее привилегированные московиты-королевские дворяне. Статус селян и мещан ничем не отличался от статуса местных жителей тех же социальных категорий. В фольварках шляхты, и особенно магнатов, а также в городской прислуге было много московской челяди, которая обычно оценивалась в диапазоне 1–10 коп грошей литовских и служила хозяевам бессрочно или по договору. Сведения о выкупе и освобождении московитов-рабов крайне скупы.

Дискриминационные социальные стратегии коснулись не московитов из отдельных социальных групп, а именно московитов как единой этнополитической категории в составе местного населения. Их права никогда не приближались к правам евреев и татар, и в этом смысле вернее говорить об их социализации и аккультурации. Это же подтверждается фактом утраты московской идентичности уже первым поколением их потомков. Однако саму идентичность «московита», которая присваивалась перебежчику пожизненно, это обрекало на аномальное, внесистемное, временное положение. Судебные актовые книги зафиксировали жалобы московитов на словесные оскорбления и угрозы с этническими подтекстами со стороны местной шляхты. Десятки примеров свидетельствуют о саботаже и бегстве подданных из имений перебежчиков-московитов, отказе шляхты служить в ротах московитов, выдавливании перебежчиков из их пожалованных имений, чинимых местными жителями избиениях, изнасилованиях и убийствах. Отсутствие клановой защиты у московитов и стремление обязать пришельцев круговой порукой вызвали к жизни гнездовой тип землевладения, при котором неразделенное имение предоставлялось в пользование без права распоряжения группе московитов, семье, родственникам или «сябрам». Разделить такие имения и развести держателей было крайне трудно, и к концу XVI в. большинство таких имений перешли в руки отдельных держателей, были скуплены или отсужены у владельцев королевскими адвокатами («инстигаторами»).

Рост трудностей в закреплении прав чужеземцев на недвижимость был вызван борьбой литовской шляхты за свои права и новой победой, которая была закреплена в Литовском Статуте 1588 г. Московиты лишились формального права получать имения на основе общего «земского права» и могли отныне пользоваться только королевской милостью. Между тем, корона не поддержала инициатив предшествующих монархов Речи Посполитой, что на рубеже XVI–XVII вв. привело к существенному ограничению прав и социальных перспектив местных московитов, а Брестская уния сформировала религиозную границу между Россией и польско-литовским христианским миром. Запорожское казачество сохраняло на этом фоне привлекательность для перебежчиков, однако именно московские подтексты и мотивы казаческого движения вызвали ряд пропагандистских мер со стороны королевской власти еще в правление Сигизмунда II Августа и особенно в реформах Стефана Батория, а к началу XVII в. между образами московитов и казаков установилось структурное подобие, сказавшееся на восприятии в Великом княжестве Литовском и Короне Польской казаческих восстаний, московской Смуты и местных военных конфедераций.

В части III «Князь Андрей Курбский: социальные репрезентации и самосознание» изучены биография, социальные статус, частная жизнь, самосознание, исторические представления кн. А.М. Курбского.

Проблемы социальной мобильности московита в России и Речи Посполитой и репрезентаций эмоционального мира, телесности, семейных стратегий рассмотрены в главе 6 «Социальный статус и частная жизнь». В разделе «Социальный статус» показано, как преодолеваются трудности в изучении источников московского и польско-литовского происхождения, свидетельствующих о продвижении московита в его отечестве и в эмиграции по социальным ступеням.

В России карьера кн. А.М. Курбского была построена на восхождении «по степенем» военной службы. Его неформальный престиж был обязан той системе «воздаяний», которая была создана Избранной радой. Подвиги Курбского, его кровь «яко вода пролитая» получили отклик в официальном московском дискурсе. Иначе формировался статус Курбского в Речи Посполитой. Военная служба довольно быстро теряет для него карьерный смысл: его военные проекты, подвиги и ранения не интересуют новых соотечественников. Он погружается в амбициозные планы захвата Москвы, создания антитурецкой Лиги, составления свода четьих православных текстов, возведения православного кандидата на польско-литовский трон и т. д. Возвращение Курбского на войну происходило на фоне выпадов Ивана Грозного в его адрес – внимание царя к его персоне приводило к росту шансов на повышение авторитета. Однако преувеличение его военных достоинств российской стороной вызывало иронию в окружении Стефана Батория, а в условиях явного перевеса польско-литовских сил символ освобожденного московита был менее актуален, чем в годы правления Сигизмунда II Августа.

Важнейшие имущественные достижения А.М. Курбского пришлись на канун Люблинского сейма, но именно в ответ на эту бурную деятельность князя шляхта выступила на сейме с протестами против его имущественного положения. С постановлением Люблинского сейма 1568–1569 гг. связана утрата Курбским одного из староств и составление полномасштабного поименного инвентаря его волынских имений, который приведен в налоговых отчетах 1576 г.

В то же время общественное мнение было настроено против князя: прежде всего, он – выскочка-московит, изменивший своему государю, он обращается с женой и подданными, как варвар, и сами его подданные – варвары. Бракоразводный процесс Курбского, подробно рассмотренный в разделе «Частная жизнь» главы 6, сопровождался ударами по его репутации, разрушающими образ цивилизованного московита. Надежды Москвы на то, что Курбский попадет в немилость к Стефану Баторию, не оправдались, но усилия по дискредитации государева изменника были возобновлены и предпринимались вплоть до его смерти.

Борьба волынской шляхты против Курбского не имела ничего общего с московской пропагандой, но была временами не менее ожесточенной. Князь слышал угрозы расправы, пережил несколько покушений и сам обвинялся в заказных убийствах. Войны с кн. А.И. Вишневецким и другими соседями, бракоразводный процесс и конфликты с местным боярством не только ослабляли его имение, но и подрывали доверие к нему у местной шляхты, лишали его служебников. Несообразности в статусе его второй семьи, отказы ковельских землевладельцев от военной службы и легшее на Ковель в правление Стефана Батория налоговое бремя отличали социальное положение князя первых лет его эмиграции от 1576–1583 гг. Частые болезни, литературно-религиозное творчество, семейные и феодальные конфликты отрывали его от активной придворной жизни, которая в правление Сигизмунда Августа компенсировала его скромные успехи по реализации амбициозных политических проектов. Князь, как и раньше, беспокоился за свою жизнь, и королевский суд в какой-то мере защищал его от покушений, хотя и был бессилен в конфликтах вроде того, который в апреле 1580 г. закончился убийством В.С. Заболоцкого.

Как московит и представитель королевской власти на Волыни Курбский, проводивший основное время в своих волынских имениях, испытывал проблемы с легитимностью. Результаты решения этих проблем не были стабильными, и в конфликтных ситуациях князь со своими служебниками попадал в изоляцию как чужеземец. Как представитель польского короля он пользуется особым правом судиться на королевском суде или при представителях короля, подписывается польской и латинской подписью в волынских судах, нарушая нормы II Литовского Статута и постановления Люблинского сейма. Московиты попали, по словам Курбского, в «негостелюбное» окружение. В своих поздних сочинениях он критикует польско-литовскую шляхту за нерадение в деле защиты отечества от «неверных». Вместе с тем из своеобразного «локального патриотизма», поддерживая своих слушателей и читателей, подыгрывая их «полонофобии», князь высказывает похвалы в адрес доблестных воинов-волынцев.

Среди знакомых князя в Речи Посполитой были сенаторы Короны Польской и Литвы, но для самого А.М. Курбского подобное положение было недостижимым. Его «второе место» после киевского воеводы в литовской иерархии и участие на посольском приеме «в шестых» по правую руку от короля, любая степень социально-политического лидерства на Волыни после получения Ковеля – это примеры «статусной игры», которую несложно отличить от «воображаемого статуса», «статусной самоидентификации» и от «реальных» социальных структур. В поздних сочинениях он заостряет свой авторитет, мысленно возвращается в годы своей славы, поучает своих волынских друзей-шляхтичей, создает особую образовательную программу для православных. Так, на сей раз уже в сочинениях самого А.М. Курбского, рождается образ первостепенного политика, борца с тиранией, непобедимого воина. Было бы упрощением считать этот образ исключительно ретроспективным – например, компенсаторным, ностальгическим, рессентиментным. Отказ от военной службы показывает, что князь в новом отечестве относился к общественной жизни примерно так же, как и на родине. Он стремился сформировать вокруг себя ауру, которая обособила бы его от устоявшихся структур социальной иерархии. Единственным социальным механизмом, которому князь продолжал придавать значение, связывая с ним надежды на последующее «вхождение» в состав местной элиты, было родство и наследование.

Бракоразводный конфликт Курбского с княжной М.Ю. Гольшанской 1578–1582 гг. интересен обилием произведенных на разных его этапах высказываний о московитах, а также следами повседневных практик, которые уявляют и одновременно скрывают не только устойчивые смыслы и мотивы конфликта, но и тактические рационализации, запутывают ход «дела» и требуют особой исследовательской техники, цель которой – не единый сценарий событий, а ряды возможных сценариев. Сопоставление сценариев показывает, как соединяются в судебном столкновении стереотипы, возникшие вокруг «московитов», взаимные судебные уловки супругов, несходные демографические идеалы, потестарные стратегии в семейных отношениях, дисбаланс эмоционального мира, наконец, как публичные дискурсы пронизывают частную сферу и стирают грань между частным и публичным.

В главе 7 «Самосознание и социокультурные идентичности А.М. Курбского» на основе литературного корпуса А.М. Курбского изучены его самооценки, социально-политические предпочтения и конструкции, историческая память, представлены аргументы в обоснование того, что князь в Речи Посполитой сформировал целостный политический идеал и боролся за его реализацию.

В разделе «Княжеский идеолог» обосновано, что А.М. Курбский был последователен в употреблении понятий власти вообще и княжеской власти в частности. Он нигде не высказывает несогласия с объединением русских земель, расширением границ и завоеванием татарских государств. Его идея превращения Русской земли в Святорусское царство предполагает, что восстанавливается Великая Русь конца X – начала XIII в. (в этом его идеал сходен с современной ему московской имперской доктриной), создается Святая Русь, равноправная с западной христианской империей, а царский статус земли и великого князя выстрадан долгосрочной борьбой за независимость и духовным очищением царя и получен по благословению константинопольского патриарха. При таком понимании современности расширение полномочий бывших великих князей до королевских, а князей – до герцогских являлось бы шагом не к феодальной раздробленности, а к империи. Титульные характеристики, рассуждения о носителях высшей власти, языковые глоссы и комментарии в основном тексте Сборника Курбского подтверждают этот вывод и показывают, что святых князей, их потомков и всех князей А.М. Курбский считает опорой империи. Впрочем, не единственной. Могущество Руси создано, по его мысли, не только князьями, но и боярами, дворянами, а в некоторых случаях помогали даже советы «всенародства».

А.М. Курбский не требует свержения неправедного царя, и все мученики, о которых он пишет, терпеливо сносили гонения неправедных князей мира и церкви. Обвинения в заговоре против царя на стороне Владимира Старицкого опровергнуты в Третьем послании Курбского. Отрицательным примером служит великий князь Московский Василий III, который, по мнению Курбского, погубил легитимно венчанного царя – внука Ивана III Дмитрия Ивановича. Обвинение в государственном перевороте обращено в Сборнике Курбского против предков царя и его самого: он со своими опричниками разрушает единое государство. Трудно обнаружить в текстах Курбского подтверждение тезиса о его выступлении против государственного единства или против царской власти. Напротив, «Святорусская империя» осмыслена в них как «вещь общая» (в глоссах к сборникам из книгописной мастерской князя использованы латинская транслитерация «резпублика» и рутенская калька «посполитая речь»). Торжества теократической «вещи общей християнской» можно было достичь в правление царя Ивана и Избранной рады, завоевав, по словам Курбского, «мало не всю вселенную».

Таким образом, князь А.М. Курбский был сторонником единой православной империи, во главе которой видел легитимно венчанного царя и великих князей, мера власти между которыми не была бы предметом раздоров и взаимной ненависти. Царская власть при этом выполняла бы репрезентативные функции и была бы высшей наградой за «целомудрие», тогда как управление землей предполагалось гармонично распределить между носителями герцогских полномочий по аналогии со Священной Римской империей и даже с русскими великими княжествами в эпоху ордынской зависимости.

Раздел «Социальная память» главы 7 призван показать, как история служит для кн. А.М. Курбского актуальным полем для выработки и обоснования идеалов. Историографические образы Курбского как идейного врага единого государства или безыдейного воина не находят подтверждения в силу того, что источнику навязаны далекие от него единицы поиска. Своему идеалу «Святорусского царства» (империи) князь находит многочисленные обоснования в истории царств, и не только иудео-христианского мира. В домонгольской Русской земле, по его мысли, была создана «Великая» Русь, в которой власть принадлежала сразу всему княжескому роду. И даже в правление монголов «власть старшая русская» принадлежала не одной части княжеского рода («пленице»), а передавалась от одних князей к другим. Среди легитимных глав Русской земли Курбский называет киевских, суздальских, тверских и московских князей. Московские князья нарушили нормальное политическое устройство не тем, что приняли верховенство среди князей, а тем, что тиранично распоряжались властью, уничтожая своих родичей, незаконно отнимая владения, унижая слуг монгольским обращением с ними как с «холопами».

По мнению кн. А.М. Курбского, в период Избранной рады сложились основы для воссоздания империи-республики в Русской земле. После боярского правления были прекращены распри в окружении великого князя. При дворе появились мудрецы, избравшие компетентный в государственных делах совет и подчинившие «степень» или «сан» интересам службы. Персональный состав Избранной рады, ставший предметом острой дискуссии благодаря исследованиям С.В. Бахрушина, представлен в сочинениях А.М. Курбского не как коалиция мудрых и добродетельных советников, одаренных Святым Духом, подобно библейским образцам состоящая из трех кругов: в первый входят ближайшие к царю мудрецы, его лидеры Сильвестр и А.Ф. Адашев (митрополит Макарий присоединился к лидерам, однако инициаторы совета – «сие мужие два»); во второй – апостольский «синклит», в число которого входили первосоветники, «синглиты избранные рады» окольничие и бояре (кн. М.П. Репнин, кн. Ю.И. Кашин, кн. Д.И. Курлятев, кн. П.С. Серебряный, кн. И.И. Пронский Турунтай, И.В. Шереметев Большой, Н.В. Шереметев, И.И. Хабаров, В.В. Морозов, Л.А. Салтыков, М.Я. Морозов и кто-то из Колычевых); в третий – «все предобрые и преподобные мужи» (светские феодалы и духовенство). Совет упорядочил государственное устройство, установил благочестие и, подавив «внутреннего дракона», создал выгодные условия ведения войны против «внешнего дракона». Объединительная для знати роль Москвы, деперсонификация чинопроизводства, традиционные узы родовых межкняжеских отношений и дружба царя с одаренными советниками не входят противоречие друг с другом в его мировоззрении. А.М. Курбский был сторонником всего комплекса мер, предпринятых «избранными» советниками, но эти меры были направлены на ограничение царской власти в том ее самодержавном понимании, которое воплотилось в опричнине. Преобразования Избранной рады, согласно его «Истории», вели к осуществлению политического идеала «речи посполитой» и к расширению участия нетитулованного дворянства и «всенародства» в делах Святорусской империи.

В Заключении подведены итоги исследования, предпринята попытка свести воедино результаты трех частей диссертационной работы, отклонены неподтвержденные предположения и историографические конструкты, намечены проблемы для будущих исследований.

Приложения I–III содержат данные, которые анализируются на протяжении всей работы и особенно в главах 4, 5 и 6: I – «Каталог пленных и перебежчиков из России в Речи Посполитой (середина XVI – начало XVII в.)»; II.1–4 – «Социально-культурный портрет московита в польско-литовской эмиграции»; III – «Ковельские имения: Данные налоговых реестров (1569–1589 гг.)». В основу исследования была положена база данных (Приложения I–II), в которую включались упоминания московитов, выехавших на польско-литовскую службу или долгое время пребывавших в польско-литовском плену в период с 1530-х гг. по начало XVII в. Всего обнаружены сведения о примерно 800 московитах всех сословий в Польско-Литовском государстве, не считая тех их супруг(ов) и потомков, которые родились за пределами России. Эта база данных не охватывает также выходцев из Российского государства, которые имели санкцию московской светской или духовной власти на проезд через границу (дипломатические агенты, купцы, паломники), а также тех пленных, чей плен прекратился до окончания боевой операции (отпущенных из плена или умерших в плену). Приложение III, содержащее сводные данные о налоговых сборах с Ковельского староства кн. А.М. Курбского, составлено на основе данных из рукописи AGAD. ASK. Dz. I. Ks. pob. № 31. Нами введены в научный оборот как данные реестров (частично публиковавшихся А. Яблоновским), так и ранее не изучавшегося инвентаря ковельских имений 1576 г.

CПИСОК РАБОТ, ОПУБЛИКОВАННЫХ ПО ТЕМЕ ДИССЕРТАЦИИ

I.Монографии

Ерусалимский К.Ю. Сборник Курбского: Исследование книжной культуры / К.Ю. Ерусалимский; отв. ред. С.О. Шмидт. М.: Знак, 2009. Т. 1. 881 с. (55 а. л.); Т. 2. 536 с. (23 а. л.).

II.Публикации в ведущих рецензируемых научных журналах, рекомендованных ВАК

Ерусалимский К.Ю. «Мы хотели их казнити…»: Русские эмигранты в Речи Посполитой / К.Ю. Ерусалимский // Родина. 2004. № 12. С. 64–67 (0,5 а. л.).

Ерусалимский К.Ю. [Рец.] // Отечественная история. 2006. № 2. С. 149–152 (0,4 а. л.). – Рец. на кн.: Die Geschichte Russlands im 16. und 17. Jahrhundert aus der Perspektive seiner Regionen / hrsg. A. Kappeler. Wiesbaden, 2004. [Forschungen zur osteuropaeischen Geschichte. Bd. 63]. 430 s.

Ерусалимский К.Ю. Ливонская война и московские эмигранты в Речи Посполитой / К.Ю. Ерусалимский // Отечественная история. 2006. № 3. С. 71–89 (1,6 а. л.).

Ерусалимский К.Ю. Новое о выезде Курбских (Крупских) в Россию из Речи Посполитой / К.Ю. Ерусалимский // Проблемы источниковедения. М., 2006. Вып. 1 (12). С. 362–379 (0,9 а. л.).

Ерусалимский К.Ю. Сборник Курбского и его читатели / К.Ю. Ерусалимский // Вестник РГГУ: Серия «Культурология. Искусствоведение. Музеология». М., 2008. № 10/08. С. 82–100 (1 а. л.).

Ерусалимский К.Ю. Андрей Курбский – идеолог княжеской власти: Опыт реинтерпретации / К.Ю. Ерусалимский // Древнейшие государства на территории Восточной Европы. 2005 г.: Рюриковичи и российская государственность. М., 2008. С. 371–406 (1,9 а. л.).


загрузка...