Политический скандал как лингвокультурный феномен (05.04.2010)

Автор: Кочкин Михаил Юрьевич

Существует несколько подходов к выстраиванию моделей дискурсивных образований, их описанию и изучению. Некоторые из них, отражая современное состояние лингвистики, во многом явились следствием эволюции представлений о тексте.

1.3. Текст и сверхтекст в современной лингвистике

Сегодня, когда размываются строгие междисциплинарные границы между науками, тенденция к укрупнению объектов изучения, к переходу от наблюдения и описания отдельных феноменов к анализу целостных, развивающихся и подвижных систем все более проникает во все сферы научного знания. Эта тенденция характерна и для развития гуманитарных наук: они вырабатывают новые интегральные представления и понятия. Одним из таких интегральных понятий стало культурологическое понятие текста как гибкой в своих границах, иерархизированной системе значащих элементов, охватывающей диапазон от единичного высказывания до многоэлементных образований (Лотман, 2000).

Подход к тексту как к основной единице лингвокультурного анализа «позволяет преодолеть атомарность анализа, обеспечить его синкретический многоуровневый характер, расширить состав наблюдаемых речевых явлений» (Русская разговорная речь, 1996 : 3). Современное представление о тексте стало результатом длительного развития этого понятия в отечественной филологии от жесткого статического понимания текста в начале 1960-х до мягких функциональных определений 1990-х годов. Направление этого развития можно проследить по работам тартусско-московской семиотической школы, разработки которой внесли большой вклад в современное понимание текста.

Это направление начинало с жесткого понятия текста. Текст, как его определял А.М. Пятигорский, должен удовлетворять трем условиям. Во-первых, текстом будет считаться только сообщение, которое пространст-венно (т.е. оптически, акустически или каким-либо иным образом) зафиксировано. Во-вторых, текстом будет считаться только такое сообщение, пространственная фиксация которого была не случайным явлением, а необходимым средством сознательной передачи этого сообщения его автором или другими лицами. В-третьих, предполагается, что текст понятен, т.е. не нуждается в дешифровке, не содержит мешающих его пониманию лингвистических трудностей (Мамардашвили, Пятигорский, 1999). Это определение текста приложимо в основном к жестко структурированным, завершенным и материально зафиксиро-ванным вербальным текстам.

В структуралистской парадигме классическое определение текста принадлежит И.Р. Гальперину: «Текст – это произведение речетворческого процесса, обладающее завершенностью, объективированное в виде письменного документа, литературно обработанное в соответствии с типом этого документа, произведение, состоящее из названия (заголовка) и ряда особых единиц (сверхфразовых единств), объединенных разного типа лексической, грамматической, логической, стилистической связи, имеющее определенную целенаправленность и прагматическую установку» (Гальперин, 1981:18).

В дальнейшем понимание текста эволюционировало, особенно когда было перенесено из области лингвистики в сферу семиотически рассматриваемой культуры. Расширение и изменение содержания понятия текста отчетливо прослеживается в работах Ю.М. Лотмана, который предложил новое, с учетом постструктуралистской парадигмы, понимание текста (Лотман, 1992).

Отталкиваясь от представления об отдельном, изолированном, стабильном самодовлеющем тексте, характерном для структурализма 1960-х годов, Ю.М. Лотман предложил представлять себе текст не как некоторый стабильный предмет, имеющий постоянные признаки, а в качестве функции: как текст может выступать и отдельное произведение, и его часть, и композиционная группа, жанр, в конечном итоге – литература в целом. При этом, подчеркивал Ю.М. Лотман, дело совсем не в том, что в понятие текста вводится количественная возможность расширения. Принципиальное отличие нового понимания текста состоит в том, что в его понятие вводится презумпция создателя и аудитории (что, на наш взгляд, близко к пониманию французских постструктуралистов Р. Барта (Барт, 1993) и Ж. Деррида (Деррида, 2000), которые выдвигали концепцию читателя как творца текста, трактующую текст как свободное поле для интерпретаций, где никто, даже автор, не обладает истиной в последней инстанции).

С другой стороны, выдвинутое Ю.М. Лотманом понятие презумпции текстуальности как конститутивное для понимания самого текста повлияло и на трактовку таких его фундаментальных свойств, как связность и цельность. Вслед за поздними работами Ю.М. Лотмана, Б.М. Гаспаров развил само понятие презумпции текстуальности в отношении речевой деятельности: «Важным аспектом нашего отношения к высказыванию является тот простой факт, что мы сознаем его как “текст”, то есть единый феномен, данный нам в своей целости. “Текст” всегда имеет для нас внешние границы, оказывается заключенным в “рамку” – все равно, присутствует ли такая рамка в самом высказывании с физической очевидностью, либо осмысливается говорящим субъектом по отношению к определенному отрезку языкового опыта, так что этот отрезок оказывается для него выделенным в качестве целостного текста-сообщения» (Гаспаров, 1996 : 322). В такой «готовности, даже потребности» нашего сознания «представить себе нечто, осознаваемое нами как высказывание, в качестве непосредственного и целиком обозримого феномена» и состоит презумпция текстуальности.

Для нашего исследования особенно важным представляется следствие, которое выводит Б.М. Гаспаров из признания презумпции текстуальности как конструктивного фактора текста: «Действие презумпции текстуальности состоит в том, что, осознав некий текст как целое, мы тем самым ищем его понимания как целого. Это “целое” может быть сколь угодно сложным и многосоставным; поиск “целостности” отнюдь не следует понимать в том смысле, что мы ищем абсолютной интеграции всех компонентов текста в какое-то единое и последовательное смысловое построение. Идея целостности, вырастающая на основе презумпции текстуальности, проявляется лишь в том, что какими бы разнообразными и разнородными ни были смыслы, возникающие в нашей мысли, они осознаются нами как смыслы, совместно относящиеся к данному тексту, а значит – при всей разноречивости – имеющие какое-то отношение друг к другу в рамках этого текста» (Гаспаров, 1996 : 323-325).

В литературоведческой и лингвокультурологической парадигме поструктурализма понятие «текст», вслед за М.М. Бахтиным (Бахтин, 1976:123) трактовалось наиболее широко: как связная совокупность знаков. Стало возможно говорить и о невербальных текстах. Как отмечает О.Балла, «вдруг оказалось, что может быть прочитан текст улицы – со всем, что на ней существует и происходит; текст города в целом, в котором архитектура зданий, структура пространства приобретают значение насыщенных, многослойных сообщений. Оказались полны связанных между собой знаков и манера одеваться, и еда со всеми предметами, которые при этом используются, и системы жестов и положений тела: смысл вышел за пределы слов (в границах которых теснился на протяжении всего Нового времени) и бросился жадно осваивать, заселять, преображать несловесное пространство. Заговорили уже о возможности понимать как текст всю реальность в целом: она – текст, написанный Богом, тогда как тексты в узком смысле слова – это реальности, создаваемые людьми» (Балла, 1999 : 27).

Необходимо отметить, что аналогичное движение к попыткам расширительного толкования понятия «текст» мы наблюдаем не только в связи с культурологическими исследованиями, но и как отдельное направление в современной лингвистике, ранее придерживавшейся более жесткого и статичного понимания текста. Научной проблемой, потребовавшей нового подхода, стало описание обширных и подвижных текстовых единств. Так, В.А. Кухаренко видит в парадигматических и синтагматических объединениях текстов (трилогии, эпопеи, циклы) тенденцию к потере текстом статуса единицы высшего иерархического уровня в том смысле, что он оказывается включенным в единицу более высокого уровня смысловой завершенности (Кухаренко, 1988). Екатеринбургские лингвисты Н.А. Купина и Г.В. Битенская, рассматривая текст как единицу культуры и учитывая его двойственную природу (текст хранит культурную информацию и входит в культуру в качестве самостоятельной единицы), пришли к мысли о необходимости выделения «особого культурно-системного речевого образования» – сверхтекста. Исследователи определяют сверхтекст следующим образом: это «совокупность высказываний, текстов, ограниченная темпорально и локально, объединенная содержательно и ситуативно, характеризующаяся цельной модальной установкой, достаточно определенными позициями адресанта и адресата, с особыми критериями нормального / анормального» (Купина, Битенская, 1994 : 215).

Вслед за Н.А. Купиной и Г.В. Битенской, мы будем опираться на понятие сверхтекста, которое делает возможным рассмотрение ряда так или иначе связанных друг с другом текстов как некоторого цельного речевого и культурного образования. Это даст нам основу для изучения межтекстовых связей внутри целого, объяснения некоторых речевых и жанровых закономерностей изучаемых текстов. Если принять концепцию семиотического поворота и рассматривать изучение объектов как анализ семиотической системы, то термин «сверхтекст» дает нам взгляд на сложные дискурсивные образования с точки зрения синтактики, то есть взаимоотношений между знаками системы.

Вместе с тем, на наш взгляд, необходимо придать данному понятию некоторую терминологическую четкость, и рассматривать любой сверхтекст как разновидность текста с вполне выраженными конститутивными ограничениями. Наиболее существенными из них в данном случае, на наш взгляд, будут связность и цельность, выделенные Т.М. Николаевой в качестве основных свойств текста (Николаева, 1990 : 507). Возможно, из-за яркости и эмоциогенности (заключающейся в возможности образования свободной личной цепи ассоциаций) термина «сверхтекст», он стал часто использоваться в лингвистической и общегуманитарной литературе в слишком размытом значении – как совокупности текстов, которых объединяет время или место создания. Так стали возможны словосочетания сверхтекст Второй мировой войны или сверхтекст города Ярославля, с нашей точки зрения, являющиеся, хотя и весьма экспрессивными, но не всегда методологически оправданными.

При этом важно отличать термин «сверхтекст» от другого близкого ему термина в лингвистическом лексиконе – «макроречевого акта», который Т. ван Дейк определяет как «сумму речевых актов одного коммуниканта, связанных одной иллокутивной целью и одной темой» (ван Дейк : 1989, 36-37). Как видно из этого определения, термин «сверхтекст» гораздо шире, он может включать неограниченное количество коммуникантов, их иллокутивные цели могут быть различны.

Интересен вопрос о соотношении термина «сверхтекст» с получившим в последнее десятилетие широкую известность и популярность термином «гипертекст». Этот термин был введен в обращение Т. Нельсоном в 1965 г. для описания документов, которые выражают нелинейную структуру идей, в противоположность линейной структуре традиционных книг, фильмов и речи (Nelson, 1965 : 84). Из русскоязычных определений наиболее полным и точным нам представляется следующее: «Гипертекст – текст, части которого имеют “сверхсвязи”, то есть, соединены друг с другом не линейным отношением в одномерном пространстве (отношением следования как в обычном тексте естественного языка), а множеством различных отношений, представляемых в многомерном пространстве. В гипертексте отсутствуют заранее заданные ограничения на характер связей» (Овчинников, 1990). «Под гипертекстом я понимаю непоследовательную запись. Обычно процесс письма осуществляется последовательно по следующим двум причинам. Во-первых, потому, что он является производным от речи, которая не может не быть последовательной (так как у нас для этого только один канал), и, во-вторых, потому, что книги неудобно читать иначе как последовательно. Однако мысли образуют структуры, которые не являются последовательными – они связаны многими возможными переходами» (Nelson, 1965) – таково определение гипертекста, введенное в оборот его создателем, автором и разработчиком первого в мире гипертекстового проекта «Ксанаду».

Исследователями отмечается закономерность возникновения гипертекста в современную эпоху информационного бума. «Гипертекст как новая текстуальная парадигма может рассматриваться как способ коммуникации в обществе, ориентированном на множественные, одновременные потоки информации, которые не могут быть восприняты и усвоены субъектом. Усвоение всей суммы знаний становится невозможным, более того, жесткое структурирование такого знания становится труднодостижимой задачей. Знание организуется в гипертекст, в сеть относительно свободных сообщений, которые могут объединяться и распадаться в процессе производства и потребления знания» (Купер, 2002). Основная идея гипертекстовых систем заключается в концепции автоматически поддерживаемых связей как внутри одного документа, так и между различными документами. Поддержка таких связей позволяет организовывать нелинейные текстовые структуры. Преимущества нелинейных документов очевидны – в отличие от линейного документа, например, статьи в журнале, которая является одноуровневым, неизменяемым и имеющим ограниченный набор ссылок, гипертекстовый документ представляет собой гибкую структуру, которая может быть ориентирована на конкретного читателя. Читатель по желанию может либо ограничиться поверхностной информацией одного уровня, либо при необходимости получать более полную информацию других уровней, не тратя времени на поиск нужных документов по ссылкам. В отличие от традиционных текстов и баз данных, которые имеют регулярную, упорядоченную структуру, гипертексты и построенные на их основе гипертекстовые системы баз данных не имеют строгой структуры, и пользователь волен оперировать информацией различными доступными ему методами.

Таким образом, термины «сверхтекст» и «гипертекст» схожи в том, что относятся к многоэлементным надтекстовым образованиям. Однако в этих двух типах текстов связи между элементами системы различны – если в сверхтексте это прежде всего тематическая и содержательная общность, то в гипертексте связь между различными текстами может быть чисто формальной. Здесь роль связующего звена между различными текстами играют гиперссылки, то есть совпадающие в разных текстах слова или предложения, позволяющие читателю свободно перемещаться в межтекстовом пространстве.

Взгляд на дискурсивное образование как на сверхтекст, как мы уже отмечали, является продуктивным с точки зрения изучения отношений между элементами семиотической системы: так, опираясь на концепцию Н.А.Купиной и Г.В. Битенской, Л.В. Енина провела анализ сверхтекста современных российских лозунгов (Енина, 1999). Однако при включении в сферу исследовательского интереса порождающего субъекта и условий коммуникации, необходим взгляд со стороны прагматики, позволяющий увидеть процесс функционирования таких дискурсивных образований.

Коммуникативное событие как единица дискурса

По нашему мнению, удачный подход к сложным дискурсивным образованиям был предложен известным голландским исследователем Т. ван Дейком. Мы разделяем его мысль о том, что «дискурс, в широком смысле слова, является сложным единством языковой формы, значения и действия, которое могло бы быть наилучшим образом охарактеризовано с помощью понятия коммуникативного события» (Т. ван Дейк, 1989 : 122). О важности подхода, выдвинутого Т. ван Дейком и его связи с прагмалингвистическими и экстралингвистическими факторами общения пишет Е.С. Кубрякова: «концепция ван Дейка исключительно важна именно потому, что в ней дается многоплановое и разностороннее определение дискурса как особого коммуникативного события, ... как события интеракционального (между говорящим и слушающим) и – что очень существенно – события, интерпретация которого выходит далеко за рамки буквального понимания самого высказывания или их цепочки (текста). Будучи по форме связной последовательностью предложений, дискурс определяется здесь, однако, не только как нечто противопоставленное изолированному предложению, но и как своеобразное семантическое единство, проявляющее прежде всего семантическую связность (когезию), информационную связность. Для ее понимания (например, в повествовании, в разговоре, в беседе и т.д.) необходимы знания о мире, знания о ситуации, социальные знания и определенные культурологические и прочие типы знаний» (Кубрякова, 2000 : 8). О подобном единстве «языковой формы, значения и действия» в аспекте жанровой реализации говорит О.Н. Дубровская, используя термин «сложные речевые события». Коммуникация в сложных речевых событиях может протекать в разных типах речевых жанров, как письменных, так и устных. Так, конференция – сложное речевое событие, реализующее жанры доклада, беседы, обсуждения, выступления. По мнению исследователя, сложные речевые события, заполняющие важнейшие ниши коммуникации и отражающие национально-специфические культурные особенности, являются основой реализации множества речевых жанров (Дубровская, 2001). Подразумевается, что коммуникация в сложных речевых событиях может протекать в разных типах речевых жанров, как письменных, так и устных. Тем не менее, на наш взгляд, термин «сложное коммуникативное событие» все же шире. Оно представляется более универсальным, когда речь идет о дискурсе масс-медиа, а также является более релевантным для описания дискурсивных образований, включающих в себя маргинальные жанры, такие, как политическая карикатура. Именно взгляд на дискурсивные образования как сложные коммуникативные события, может, на наш взгляд, помочь проанализировать тексты с точки зрения динамической природы их производства, функции и интерпретации.

Феноменологический подход В.П. Руднева к трактовке терминопонятия «событие» открывает его важные онтологические свойства и позволяет развести с близкими по значению – в частности, с фактом и явлением. «Событие – форма речевого акта и, как любой речевой акт, оно прежде всего акт говорения, рассказ о событии, так как то, что произошло, но никому не стало известно, на феноменальном уровне не произошло вовсе. Просто факт – упавший с горы камень, – если он не задавил никого и встревожил, не только не является событием, но даже не является фактом, если некому сказать, что он имел место» (Руднев, 2000 : 143). В.П. Руднев выделяет три конститутивных признака события: 1) антропоморфность сознания его воспринимающего, 2) событие всегда окрашено модально, то есть изменяет отношение сознания к миру и затрагивает сферу ценностей, 3) событие только тогда может стать событием, когда оно описано как событие.

Н.Д. Арутюнова разводит терминопонятия «событие» и «факт» с логико-лингвистических позиций: «Событие в жизни одного может пройти незамеченным для другого» (Арутюнова, 1988 : 172). Событие для одних тем самым низводится для других до значения факта как «способа анализа явлений действительности»; факт есть «величина объективная, он отбрасывает все то, что обнаруживает связь с личностью». По словам Н.Д. Арутюновой, «событие принадлежит жизненному пространству, разделенному на пересекающиеся личные сферы» (Арутюнова, 1999 : 525; см. также: Степанов, 1995 : 111-119). «Чтобы происходящее могло стать событием, оно должно стать для личности-носителя сознания чем-то из ряда вон выходящим, более или менее значительно меняющим его поведение» (Руднев, 1996 : 126). Иными словами, «факт» противопоставляется исследователями «событию» как терминопонятие, лишенное эмотивности и личностных смыслов.

Ю.С. Степанов, описывая концепт причины, цитирует работу американского философа языка З. Вендлера (Вендлер, 1967, цит. по: Степанов, 2000), который анализирует языковую дистрибуцию слов fact «факт» и event «событие» в английском языке. Затем он обнаруживает языковые выражения, через которые можно полностью выразить значения, обнаруживающиеся через эти два вида дистрибуции. Этими выражениями оказываются для «события» полностью номинализированные словосочетания: his beautiful singing of the song («его пение песни») – это «событие»; his having sung the song («то, что он спел песню») – не могущие быть полностью номинализированными словосочетания, то есть – «факты».

Таким образом, «факт» – величина недискретная и не имеющая протяженности во времени. Это скорее логическое, нежели дискурсивное терминопонятие. Напротив, «событие» имеет определенную нарративную структуру со своей динамикой, подразумевает вовлеченных наблюдателей и контекст. В самой семантике слова «событие» заложена модальность, способствующая порождению текстов, выражающих то или иное отношение к произошедшему, в отличие от абсолютно нейтрального «факта». Таким образом, коммуникативное событие – не только дискурсивная, но и дискурсо-образующая единица.

Дискретность феномена «коммуникативное событие» подчеркивает возможность расчленения его на более мелкие коммуникативные акты – так, иск адвоката будет являться составной частью судебного процесса, объявление домашнего задания – составной частью урока. Под термином «коммуникативный акт» В.В. Красных понимает «функционально цельный фрагмент коммуникации» (Красных, 1998 : 180). Исследователь в качестве компонентов коммуникативного акта выделяет: 1) конситуацию, т. е. условия общения и его участники; 2) контекст; 3) пресуппозицию; 4) речь (Красных, 1998 : 180-181). В.В. Красных рассматривает коммуникацию как «триединство: порождение – речь – восприятие, каждое звено которого равно значимо и равно важно» (Красных, 1998 : 178). Термин «акт» здесь следует понимать в театральном смысле, как «сцену из жизни», в отличие от теории речевых актов, где «акт» (act) означает «действие» (Красных, 1998 : 180). Из приведенных характеристик можно сделать вывод, что термины «коммуникативный акт» и «сложное коммуникативное событие» находятся в отношениях инклюзивности. Сумма таких «функционально цельных фрагментов коммуникации», как выступления перед избирателями, теледебаты, пресс-конференции, составляет сложное коммуникативное событие политического дискурса – избирательную кампанию. Таким же образом, научная конференция (с докладами участников, дискуссиями в кулуарах, банкетами) является сложным коммуникативным событием научного дискурса.

Если описание дискурсивных образований как сложных коммуникативных событий может быть продуктивным в плане прагматики семиотической системы, ее функционирования в реальной коммуникации и отношения к говорящим субъектам, то понятие нарратива способно, на наш взгляд, описать семантику дискурсивного образования текстов, отношение знаков системы к представлениям об объектах окружающей действительности, существующим в сознании языковой личности.

1.5. Нарратив в политическом дискурсе

Изучение сюжетов, их постоянных и переменных элементов всегда было актуальным компонентом гуманитарных знаний, так как сюжет является универсальной и вечной дискурсивной формой представления знания о мире. Х. Л. Борхес писал: «историй всего четыре (об осажденном городе, о возвращении, о поиске, о самоубийстве Бога – М.К.). И сколько бы времени нам ни осталось, мы будем пересказывать их – в том или ином виде» (Борхес, 1994 : 260). Этот «вечный пересказ историй» виден, например, в акцентировании внимания исследований последних лет на тексте, дискурсе, нарративе (а не на слове и предложении), что явилось результатом дискурсивного переворота в гуманитарных науках. Оформившаяся не так давно дисциплина лингвистики нарратива определяет свой объект исследования как «текст, передающий информацию о реальных или вымышленных событиях, происходящих во временной последовательности» (Попова, 2001 : 87).

В перечне категорий и понятий лингвистики нарратива Е.В. Падучева называет коммуникативную ситуацию и ее составляющие, первичные и вторичные эгоцентрические элементы языка (элементы, семантика которых связана с коммуникацией, прежде всего – область дейксиса и субъективной модальности), режим интерпретации, тип повествования (Падучева, 1996).

Многие из этих элементов лингвистики нарратива могут, на наш взгляд, быть применены при исследовании сложных дискурсивных образований. Особую роль играет нарратив в политическом дискурсе, так как по замечанию Е.И. Шейгал, «для обывателя мир политики предстает как набор сюжетов. Эти сюжеты (выборы, визиты, отставка правительства, скандал) составляют базу политического нарратива, под которым мы понимаем совокупность дискурсивных образований разных жанров, сконцентрированных вокруг определенного политического события» (Шейгал, 1998 : 55).

Сам термин «политический дискурс» уже давно стал общеупотребительным в многочисленных исследованиях. Существует две основных трактовки его содержания. Так, более узконаправленный подход предполагает, что критерием отнесения того или иного текста в поле политического дискурса должна быть идентичность интенциональной природы того или иного текста с функцией дискурса, в данном случае – борьбой за власть (агитация за власть, захват и удержание власти, ее стабилизация) (Водак, 1997). При таком подходе лишь институциональные формы общения, в основном сводящиеся к речевым жанрам публичной политики, могут быть отнесены к политическому дискурсу.

Более широкий подход выражен, в частности, В.В. Зеленским, который выделяет два уровня в определении политики. «Политика определяется как набор некоторых действий, направленных на распределение власти и экономических ресурсов в какой-либо стране или в мире между странами. Этот официальный уровень политики включает в себя средства массовой информации, систему образования и все те социальные институты, которые контролируют явления социальной жизни. Второй уровень политики – личностный; он представляет собой способ, которым первый уровень актуализируется в индивидуальном сознании, как он проявляется в личности, в семье, во взаимоотношениях людей, в профессиональной деятельности, а также в восприятии человеком произведений литературы и искусства» (Зеленский, 1996 : 371, цит. по: Шейгал, 2000 : 23). В данной работе мы придерживаемся этого подхода, и вытекающего из него определения политического дискурса, под которым понимаются «любые речевые образования, субъект, адресат или содержание которых относится к сфере политики» (Шейгал, 2000 : 23).

О характеристиках политического дискурса в последние годы было написано несколько фундаментальных исследований, поэтому мы сделаем лишь некоторые замечания по поводу важных признаков политического дискурса, особенно релевантных в свете поставленной нами проблемы.

Из выделяемых Е.И. Шейгал характеристик политического дискурса (Шейгал: 2000, 43-73) отметим наиболее важные для описания сложных дискурсивных образований в рамках этого дискурса. Итак, политический дискурс обладает следующими признаками:

Институциональность, представительское, статусно-ролевое общение в общественных (в данном случае – политических) институтах. Отличие от других институциональных дискурсов (медицинского, юридического, научного и т.д.) в том, что политическая коммуникация направлена на массы, а не на сравнительно узкую среду профессионалов или индивидуальных клиентов. Хотя бы минимальная массовая заинтересованность и компетентность в политическом процессе является необходимым условием поддержания политического процесса в условиях демократии.

Варьирование по оси «информативность – экспрессивность» (в зависимости от жанра, функции).

Смысловая неопределенность в силу как семантических (размытость семантических границ многих слов), так и прагматических причин, таких, как манипулятивность.

Иррациональность и суггестия, воздействие на эмоции и подсознание.

Опосредованность СМИ (журналисты – соавторы политиков).


загрузка...